Перевод эссе Хаима Вигдера «The Buddhist Conspiracy Against the Human Person», опубликованного в блоге Speculative Non-Buddhism 4 марта 2019 года. Оригинал: speculativenonbuddhism.com

Хаим Вигдер пишет для Speculative Non-Buddhism, блога американского буддолога Гленна Уоллиса, где буддизм разбирают как идеологию, опираясь на Ларюэля, Альтюссера и марксистскую критику. Это эссе 2019 года автор сам называет буддофикшн. Он принимает посылки буддизма всерьёз: атмана нет, смерть есть конец, цель есть прекращение страдания. И доводит их до вывода, от которого буддизм отворачивается. Если страдание коллективно, освобождение означает вымирание вида. Вывод нарочно чудовищный. По дороге достаётся бодхисаттве, экзистенциалистам и западному майндфулнес, который учит алчного банкира меньше нервничать. О самоубийстве здесь говорят как о философском выводе: это мысленный эксперимент, а не совет.

«Кредо пессимиста, или одно из них, состоит в том, что небытие никогда никому не вредило, а бытие вредит всем».
Томас Лиготти, «Заговор против человеческой расы»¹

I. Первый поворот: достойный вопрос²

«Знаю я и то, что смерть есть единственный бог, который приходит, когда его зовёшь». Роджер Желязны, «Мороз и огонь»

Да, Камю, скорее всего, никогда не говорил: «Покончить с собой или выпить чашечку кофе?» Но можно представить, что сказал бы, если бы это пришло в голову ему, а не Шварцу³. Во всяком случае, по Камю, вопрос о том, стоит ли кончать с собой, единственный, достойный внимания философии. Древние индийцы, конечно, отвергли бы самоубийство как вариант. Не потому, что считали человеческую жизнь такой уж стоящей существования, а потому, что выстроили Мир, в котором смерть не была концом жизни. Убить себя значит ни на шаг не приблизиться к намеченной цели, а цель эта, надо думать, состояла в полном уходе с колеса причинной обусловленности, в окончательном прекращении ужаса и абсурда человеческого существования. Вот уж действительно, судя по всему, пессимизм в лучшем виде.

Индуисты, правда, дрогнули, как же иначе. Свет в конце туннеля у них всё-таки есть. Ведь сойти с колеса для них значит то же, что соединить атман с брахманом. В этом (псевдо)угасании не всё потеряно; всё обретено… как-то.

Протагонист (он же Будда) так бы не дрогнул… по крайней мере в теории. Нет, никакого атмана нет вовсе. Угасание значит ровно то, что значит: свет погашен в самом полном смысле слова. Сойти с колеса не означает вынырнуть где-то дальше по дороге в героическом духовном триумфе. Есть только колесо. И ни в одной его части нет никакого триумфа, только дуккха. Протагонисту, конечно, приходилось страстно защищать свою репутацию от тех отшельников и брахманов, которые «безосновательно, пусто, ложно и несправедливо обвиняли» его в том, что он «нигилист… [тот, кто] учит уничтожению, разрушению, небытию существующего индивида»⁴. (Существующего индивида: хитро выверенный выбор слов, не находите? Впрочем, это к слову.) Повторю: Протагонист учит лишь о страдании и прекращении страдания. А разве это не значит, что Протагонист учит страданию, необходимому звену двенадцатизвенной цепи зависимого возникновения, и прекращению, звено за звеном, всей этой цепи, включая само сознание? Ещё раз: нет никакого атмана, с которым можно было бы дать дёру. Есть только пустые феномены, и горят они, пока их питают их собственные условия. Все они должны быть погашены. Все феномены должны умереть.

Вот Протагонист и потратил десятилетия на то, чтобы открыть путь к этому угасанию и учить ему. Сколько же времени бедный дурень угробил зря! При всём его хвалёном всеведении мы знаем то, чего наш любимый Протагонист не знал. Это, пожалуй, самое важное открытие для буддизма с тех пор, как сам Протагонист сделал своё под тем мифическим деревом: сегодня мы можем с изрядной уверенностью сказать, что смерть действительно конец. Не переход в какую-то новую фазу кармического цикла. Она и есть та окончательная свобода, свобода от всего, полное угасание.

Не следует ли отсюда, что самоубийство оказывается столь же законным путём, как и тот, восьмеричный, с его восемью занудными ступенями? Уж этот одноступенчатый путь наверняка ведёт к прекращению становления, к той самой свободе от существования, к которой бесчисленные существа стремились на протяжении всей истории.

Покончить с собой или выпить чашечку кофе? Не единственный ли это теперь вопрос, достойный внимания буддизма? И почему бы, по собственным положениям буддизма, ответу не быть очевидным сразу?

II. Махаяна: сомнительный ответ

«Сознание не ваше. Отбросьте его!» Маджхима-никая, 22:40

Жаждущий образ

Мать расколдовывания⁵ бросила его умирать. Разумеется, именно Просвещение породило то, что вылилось в культурную катастрофу нашей эпохи: в полную неспособность принять то, что мы сами себе открыли, подорвав собственный манифестный образ⁶. Как трагическая мать смотрит на своего уродливого новорождённого с несоизмеримой смесью биологически санкционированной радости и постыдного ужаса, так и две великие силы Просвещения, наука и разум, смотрели на порождённое ими чудовище с презрением, переодетым в праздничный гуманизм. Вскоре, надо полагать, решили, что задача в том, чтобы обратить те самые силы, которые привели к так называемому расколдовыванию, против его невыносимых экзистенциальных следствий. Те самые инструменты, что обнажили жалкую конечность человечества, быстро пустили в ход, чтобы избавить нас, обезьян homo sapiens, от этой человечности. Прежде мы были людьми, сотворёнными по образу Божию, а теперь вдруг узнали в себе незрелых псевдобогов, сотворённых по образу Зверя.

Вот что происходит, когда научный образ угрожает манифестному. Инстинкт велит вобрать научный образ в манифестный, считать, что научный образ существует лишь как продукт манифестного и на службе у него:

Инструменталистская концепция науки неизбежно сопутствует любой философии, которая настаивает на неотменимом первенстве манифестного самопонимания человека. Так, два «канонических» философа XX века, Хайдеггер и Витгенштейн, хоть и служат тотемами двух во всём остальном расходящихся философских традиций, разделяют убеждение, что манифестный образ обладает философской привилегией vis-à-vis научного образа и что постулируемые научной теорией сущности и процессы так или иначе основаны на нашем более «изначальном», донаучном понимании или производны от него, будь то в терминах нашего «бытия-в-мире» или нашей практической вовлечённости в «языковые игры». Отсюда остаётся сделать (или не сделать) короткий дополнительный шаг: объявить научный образ раковым наростом на манифестном. (Брассье, 2007)⁷

Неужели мы неспособны принять неизбежность вымирания манифестного образа, а в более буквальном смысле и нашего вида⁸? Буддийская мысль, возможно, даст инструменты, которые позволят принять эту судьбу безоговорочно. Но для этого расколдовывание, которое принёс с собой научный образ, надо прочувствовать не как абстрактное допущение «альтернативной точки зрения», а как нутряное разочарование, плотью, кровью и костями, каждой клеточкой своего существа. Так возникает новый род «образа»: «раскрашенный образ, груда наваленных язв, немощный, полный жажды, в котором нет ничего прочного и устойчивого!»⁹ Мы приходим к пониманию: если мы и правда желаем прекращения страдания, то желаем прекращения самого нашего бытия.

Иронический героизм бодхисаттвы

Я утверждал, что открытие смерти стало самым важным событием за всю историю буддизма. Если это принять, нас не может не насторожить то, что буддизм почти целиком его проигнорировал. Во всяком случае, глубоко продумать его следствия он не сумел. Я говорю: почти целиком проигнорировал. И всё же в каком-то смысле он на это открытие отреагировал, когда махаянисты ввели понятие бодхисаттвы.

Если единственный способ искоренить человеческое страдание в том, чтобы искоренить само человеческое бытие, мы остаёмся лицом к лицу с дилеммой Камю, но с обязанностью принять самоубийство как ответ. Фигура бодхисаттвы и есть попытка увернуться от этой проблемы, способ дрогнуть, введя своего рода экзистенциальную иронию. Точно так же неизбежно иронически дрогнули даже величайшие мыслители-нигилисты, каждый по-своему, но все с героизмом, который сами себе навязали, вырезав его из собственных якобы нигилистических посылок. Для Кьеркегора это означало искать утешения от отчаяния в истинном «я», которое обретается через Бога: он не мог не хранить верность христианской вере, а она освящает веру в превосходство и значимость человека:

Возможность этой болезни есть преимущество человека перед животным, и это преимущество отличает его совсем иначе, чем прямохождение, ибо свидетельствует о бесконечной прямизне, или возвышенности, его бытия как духа. Возможность этой болезни есть преимущество человека перед животным; сознавать эту болезнь есть преимущество христианина перед природным человеком; исцелиться от этой болезни есть блаженство христианина. (Кьеркегор, 1849)¹⁰

Сартр тоже не мог не держаться за какой-нибудь якорь, только у него это была не религиозная вера, а какое-то галлюцинаторное понятие индивидуальности и подлинности. Шопенгауэр полагал бессмысленность фундаментальной чертой Воли и всё же грезил о выходе через аскезу (сам, правда, так и не попытался всерьёз взяться за такой проект, за что Кьеркегор открыто его и критиковал)¹¹. У Ницше, как известно, были «склоны, полные роз, под [его] кипарисами»¹². Даже Камю, который отвергал именно эту черту экзистенциализма, когда критиковал склонность мыслителей-экзистенциалистов «обожествлять то, что их сокрушает, и находить основание для надежды в том, что их обездоливает», и который не решался назвать себя экзистенциалистом (да и философом тоже), в итоге превратил нигилистический абсурд в иронический сизифов героизм¹³.

Что такое бодхисаттва, если не мужественно-иронический сизифов герой? Она даёт обет спасти всех живых существ, хотя им нет числа, одолеть все заблуждения, хотя они бесконечны, положить конец всем желаниям, хотя они неисчерпаемы¹⁴. Бодхисаттва, как и экзистенциалисты, отвергает подлинное освобождение, то есть самоубийство, и отвергает в пользу фантазий, в которых сама признаётся: искоренить страдание, сохранив в целости существование в этой плоти, на этой земле.

Можно спросить, что конструкция бодхисаттвы нам открывает и что от нас закрывает. Ведь её главный идеологический продукт, «сострадание», давно въелся в капиталистическое reductio и разжижен до циничного мема, модного словечка, которым перебрасывается технократическая элита: соберёт в сердце всё своё безграничное благоволение, объявит о сострадании к тем, кого эксплуатирует, не вставая с шезлонга на пляже, потягивая комбучу и проектируя цифровые инструменты массового социального распада. Конечно, легко выбрать путь бодхисаттвы, если ты достаточно привилегирован, чтобы его выбрать. Но в какой мере мы можем позволить себе образ людей, стремящихся уменьшить страдание, когда сами участвуем в системах, которые производят его в таком количестве, и сами же их продукт, и при этом не впасть в заблуждение? Где найти равновесие между манифестным образом и научным? Научный заставляет нас посмотреть в лицо нашей реальной ситуации, той, в которой мы деятельно и без всякой нужды страдаем и умножаем страдание, и отказаться от воображаемой, той, где всё окупается какой-нибудь системой смысла, данной или самодельной. Да и есть ли вообще такое равновесие, или нам суждено выбирать между угасанием и ироническим сострадательным самообманом?

III. Западный буддизм: торжествующий манифестный образ

«Дай человеку землю, и он сам себя в ней похоронит». Люпка Цветанова, «Новая земля»

Буддийский «Апокалипсис сегодня»

В фильме «Апокалипсис сегодня» полковник Курц говорит: «Мы учим парней поливать людей огнём, а их командиры не разрешают им писать на своих самолётах „fuck“, потому что это непристойно!»¹⁵

Какая точная метафора для идеологического темперамента, который движет нынешним западным буддизмом. Могу лишь вообразить изумлённый взгляд и отвисшую челюсть, которые увидел бы тот, кто предложил бы любому западному буддийскому учителю мысль, что лучшим мыслимым способом справиться со страданием может оказаться угасание. Западные буддийские учителя почти никогда не пользуются угасанием как понятием, разве что говоря об отрицании (то есть вытеснении) неприятных мыслей или эмоций. В «Трагическом восприятии» Макс Финкель размышлял о закрытии программы Applied Meditation Studies в Филадельфии как о симптоме «общественной склонности отводить глаза от трагедии в сочетании со склонностью образовательных учреждений уклоняться от пессимистических теорий человеческого удела и сопротивляться им»¹⁶. Если склонность закрывать глаза на пессимистические представления о человеческом существовании (а научный образ, если мерить манифестным, несомненно к ним относится) глубоко укоренена в нашем обществе, то вопиющим образом и без тени самоотчёта её проявляют именно буддийские общины и институты. Вспомним всегда полезную эвристику гумофобии:

Типология x-буддизма цинично скрывает страх перед человеком из плоти и крови и потому изготовляет на его месте фантастические конструкции просветлённых мутантов. Функционировать типология x-буддизма может лишь одним способом: одновременно вобрать человеческое в себя и преодолеть его. То есть x-буддизм сначала определяет, что такое «необученный заурядный человек» (похотливый, заблуждающийся, враждебный, неумелый и т. д.), а затем наставляет его, как превзойти самого себя. (Уоллис, 2018)¹⁷

Странным образом буддизм, похоже, стремится разом «преодолеть человеческое» и остаться человеческим, причём второе верно постольку, поскольку привязанность к специфически человеческим идеологическим социальным практикам остаётся конститутивной для желания самой возможности «просветлённой [мутации]». Между тем вырваться из человеческого удела по-настоящему проще простого: достаточно погасить себя самоубийством. Ирония в том, что достижение par excellence буддийской религиозной практики и правда состоит в преодолении человеческого, только не через просветлённую мутацию, а через угасание человеческого tout court. Значит, буддийская гумофобия, которая проступает в буддийских образованиях нашего мира, есть фобия человечества, укоренённая в глубинном желании сохранить человечество; но, и это главное, сохранить именно манифестный образ человечества. Так буддизм обрёк себя на саморазрушение под видом самоутверждения. Это перевёрнутое саморазрушение и позволяет буддизму проделывать над собой множество идеологических инверсий, вроде превращения канонического «выкорчёвывания» своих духовных врагов в «посадку».

От выкорчёвывания к посадке: алчность, ненависть и заблуждение¹⁸

Хорошо известно, что большинство буддистов исповедуют дуализм, хотя почти неизменно настаивают на обратном. Дуалисты они сразу на нескольких уровнях объяснения и в нескольких смыслах слова «дуализм». Для наших целей важно, как западный буддизм создал дуализм между так называемыми внутренними состояниями ума и связанными с ними коллективными действиями и их последствиями. Что значило бы «выкорчевать» оковы и яды вроде алчности, ненависти и неведения? Казалось бы, для этого нужно прекратить любые действия, которые с ними связаны (а при нынешнем общественном устройстве это, добавим, полная невозможность). И всё же буддийская гегемония не видит никакого противоречия в том, что алчный банкир практикует майндфулнес, чтобы лучше функционировать и меньше «напрягаться» (может, и меньше чувствовать вину?) из-за своих эксплуататорских экономических практик. Похоже, бытует представление, будто безнравственность алчности в том, что она воплощается неким внутренним состоянием в уме индивида, а не в её динамическом, реляционном существовании в виде действий и последствий между множеством людей. Можно поступать алчно (то есть потреблять или копить больше природных ресурсов, чем тебе совершенно необходимо, за счёт базового выживания других), в более широком или узком смысле слова, лишь бы делать это с правильным намерением майндфул-сострадания или какой-нибудь подобной бессмысленной конструкции. Точно так же, кажется, нет ничего дурного в том, чтобы держаться функционального отвращения (ненависти) к определённым человеческим реальностям, будь то мысли, эмоции и так далее, и практиковать с намерением избавиться от «негатива» и укрепить личное благополучие, опять же даже если это неизбежно происходит за счёт других живых существ из-за действий, необходимых этому благополучию или сопутствующих ему (например, когда материальные ресурсы направляют на строительство медитационного центра или покупают потребительские товары вроде благовоний и статуэток Будды). Неведения же добиваются с гордостью, избегая всякого соприкосновения с критической мыслью. А состояние ума, к которому приводит это избегание, с жаром принимают за просветлённую мудрость и знание.

Заметим, что такая инверсия не обязательно совершается сознательно. То есть вряд ли она вытекает из какой-то врождённой злонамеренности буддийских практиков. Наоборот, именно потому, что буддисты не осознают идеологической природы своих практик, они функционально неспособны понять подобную критику, как бы проста она ни была, или проявить в ответ хоть какое-то настоящее понимание или самоосознание.

Если коротко повторить: вместо того чтобы выкорчёвывать поступки алчности, отвращения и неведения, в почву сажают поощрение этих поступков. Выкорчёвывать предлагается лишь связанные с этими понятиями негативные состояния ума, да и то затем, чтобы сами поступки совершались с большей аффективной лёгкостью. Важнее всего здесь неведение: отсутствие критического мышления, которое празднуют как трансинтеллектуальную/транслингвистическую мудрость, и делает эту практику непрозрачной для тех, кто ею занимается.

Научный образ в одном смысле вытеснен из коллективного сознания. Вытеснение это, очевидно, не только буддийское; им можно объяснить каждое наше рефлекторное отвращение к подлинной встрече с возможностью, а в идеале и неизбежностью, вымирания. Научный образ изображает, что такое наш вид на самом деле, отчасти как функцию того, что мы на самом деле делаем. Манифестный образ галлюцинирует то, что лучше всего помогает удержать наше коллективное эго от распада. Чтобы поддерживать манифестный образ, мы не должны даже допускать возможность вымирания, ни как материального будущего, ни как морального императива. Ведь любое, даже частичное, признание вымирания сильнее всего угрожает нашему образу бесконечных существ, у которых есть шанс устоять против собственного, всё ускоряющегося сползания к самоуничтожению.

IV. Великолепное самопоражение?

«Очевидно, что мы стремглав несёмся к какому-то волнующему знанию, к некой тайне, которую никогда не дано будет передать и постижение которой есть гибель». Эдгар Аллан По, «Истории тайн и воображения»¹⁹

Буддийский акселерационизм

Славой Жижек, как и многие другие, указывал, что у западного буддизма с неолиберализмом идеологическое родство душ²⁰. Повторять этот аргумент я не вижу смысла, настолько он очевидно верен, но мне интересно, нельзя ли увидеть в ускорении торжествующего манифестного образа буддизма, которое непременно приведёт его к собственному краху, параллель к гипотетическим акселерационизмам vis-à-vis капитализма. Акселерационизм обычно подают в двух вкусах, и различаются они, если распробовать, движущим намерением. С одной стороны, одни акселерационисты подстёгивают экспоненциально быстрое ускорение (техно)капиталистической программы, потому что верят: только так её и можно победить; то есть капитализм угрожает нашей человечности, но он слишком силён, чтобы ему сопротивляться, а значит, должен самоуничтожиться, взорваться изнутри под сокрушительным весом виртуальной бесконечности человеческих социальных форм, которые поглотил в своей глобальной имперской экспедиции. С другой стороны, есть те, кто внешне точно так же подстёгивает это ускорение, но руководствуется мнением, что капитализм и технология в конечном счёте улучшают человеческие социальные отношения, а значит, ускорять его ход нужно бесконечно. Сам я так и не сумел занять какую-либо позицию по поводу акселерационизма в целом²¹. Стоит ли говорить, что, какими бы ни были резоны той или иной акселерационистской идеологии, материальные следствия такой стратегии будут одними и теми же, независимо от идеологических обязательств, которые изрыгают её поклонники, пока смотрят на великолепную катастрофу и подбадривают её; а катастрофа эта, случись она, превзошла бы все философские рамки, которые они ей навязывают.

Как маниакальный пациент, который отказывается глотать лекарство, потому что дрогнул перед перспективой здравомыслия, а значит, перед необходимостью поступиться собственной агентностью, как того требует здравомыслие, буддизм предпочёл отвергнуть собственное предписание угасания как единственного всеобъемлющего лекарства от человеческого страдания из страха оставить позади то, что даёт ему жизнь: человеческую жизнь. В согласии со своей характерной обоюдоострой гумофобией буддизм всё упорнее переворачивает свой идеологический материал (идеи, понятия и практики, которые должны были привести к встрече с необходимостью угасания) в паническую мольбу о бессмертии. Говоря откровеннее, в посылках буддизма заложен вывод о буквальном самоубийстве, но буддисты (все мы!) просто слишком трусливы, чтобы его совершить. Величайший защитник нашего страха смерти, как указывал Беккер, это эго: «[Нам] легко вытеснять мысль о [нашей] собственной смерти, потому что [мы] укреплены против неё самой [нашей] нарциссической жизненной силой»²². С учётом этого «мантии, и ракусу, и поклоны, и дхармические имена, и орёки, и… эти чудовищные фальшивые японские песнопения…», как недавно выразился Уоллис, обретают полный смысл²³. Сколько бы ни чревовещали об опасностях эго и необходимости его растворить, культурные артефакты духовного цирка действуют на эго, как опиат на наркомана: знание о том, что лекарство быстрого приготовления и короткого действия не справляется, никуда не девается, но перспектива настоящего, окончательного и вечного лекарства слишком страшна, чтобы взглянуть ей в лицо целиком, а потому вытеснять её приходится непрерывно, как «образ жизни»: так это, пожалуй, назвали бы секулярные буддисты, которым слишком стыдно назвать это религиозным суеверием²⁴.

Отсюда формула буддийского акселерационистского проекта: мы должны довести эгоическое тщеславие до такого духовного инфантилизма, какого не видали даже величайшие организованные религии, и раздуть просветлённый нарциссизм до пародийного, самоподрывающего абсурда. Послушайте любую беседу Далай-ламы или прочитайте сегодняшнюю «Daily Dharma» в Tricycle. Разве не это самое уже и происходит? Разве буддизм на Западе не движется всё больше к полной потере интеллектуального и морального доверия?

Вымирание

Смерть, растрата или трата есть единственный конец, единственный окончательный предел. Ник Ланд, «Жажда уничтожения»²⁵

Буддизм ставит себе целью конец страдания, недуга, которого требует само сознание, более того, первого феномена, с которым всякое сознательное существо вынуждено столкнуться при рождении. Рождение возникает из становления, становление из жажды, и так далее. Разорвать цепь условий, с которыми страдание созависимо, значит разорвать цепь существования. Но бóльшая часть нашего страдания не личная; его сообща творят и разделяют. Буддийский акселерационизм, при всём своём откровенном уродстве во всех регистрах, в каких он проявляется, предлагает то, чего не может дать индивидуальное освобождение (то есть смерть отдельной особи, страдающей обезьяны homo sapiens). Самоубийство как жизнеспособный вариант для отдельного практикующего он отвергает: эта пилюля, похоже, слишком горька. Но он, пусть и бессознательно, успокаивает и притупляет индивида, готовя его к чему-то куда более драматичному и значительному: к вымиранию человеческого in toto, то есть к вымиранию человеческого рода. Ведь если прийти к признанию, что самоубийство ведёт к концу собственного страдания, и одновременно к признанию, что страдание конституируется коллективно, то единственным логически состоятельным шагом остаётся вымирание всего вида.

Именно поэтому буддизм и капитализм так хорошо совместимы. Есть, конечно, множество способов, которыми буддизм пользуется капитализмом в собственных интересах, и при каждом из них мнимо первичная повестка буддизма, конец страдания, целиком приносится в жертву крысиным бегам глобального капитала. И ещё больше способов, которыми буддизм служит интересам капитализма, производя ровно тех субъектов, которые нужны, чтобы сделать сопротивление капитализму невозможным. И всё же в конце концов, без ведома обеих сторон, победу одержит именно первичная повестка буддизма, до сих пор скрытая от глаз его показными перформативными претензиями: ведь у этого сговора, если дать ему исчерпать себя, исход только один, конец человеческого рода, а вместе с ним и конец человеческого страдания.

Литература

Brassier, Ray. Nihil Unbound: Enlightenment and Extinction. Basingstoke, Hampshire: Palgrave Macmillan, 2010.

Finkel, Max. Tragic Perception. Speculative Non-Buddhism, 2018.

Kierkegaard, Søren. The Sickness Unto Death. Princeton University Press, 1951. Originally published 1849.

Wallis, Glenn. In Augury of Oneness Restored. Speculative Non-Buddhism, 2018.

От переводчика

Хаим Вигдер вёл блог The Failed Buddhist и печатался на Speculative Non-Buddhism.

Жанр Вигдер назвал сам, в комментариях под постом: это буддофикшн, а не критика в строгом смысле. Он не застолбляет участок в поместье x-буддизма. Он берёт x-буддийский материал и смотрит, что этот материал сделает с нами, если пройти по нему до конца. Метод отсюда понятен. Посылки буддизма принимаются всерьёз: атмана нет, смерть есть конец, цель есть прекращение страдания. Дальше Вигдер просто идёт за ними до вывода, от которого буддизм отворачивается. Вывод нарочно чудовищный. Самоубийство оказывается одноступенчатым путём, а раз страдание коллективно, то и вымирание вида.

Перед этим выводом буддизм дрогнул. Так же дрогнули Кьеркегор, Сартр, Шопенгауэр, Ницше и Камю, и вместо вывода махаяна предложила бодхисаттву. Западный буддизм зашёл дальше: выкорчёвывание трёх ядов у него превратилось в посадку. Последний ход переворачивает всё ещё раз. Сговор буддизма с капиталом, в котором буддизм вроде бы проигрывает, ведёт как раз к его исходной цели.

За текстом стоят «Nihil Unbound» Рэя Брассье, где научный образ доводит Просвещение до вымирания, пессимизм Лиготти, гумофобия Уоллиса и марксистская критика западного буддизма, знакомая по прежним эссе Вигдера.

Под постом вышла перепалка. Комментатор dhammarato обозвал автора дураком, который знает буддизм по книжкам. Дэниел Инграм, главный герой эссе о прагматической дхарме, предложил разобрать текст по пунктам и рассказал о самоубийствах, которые видел врачом приёмного отделения. Вигдер ответил так: отступить от радикального вывода ради господствующей идеологии и значит дрогнуть перед Реальным, а ответ тут в отказе от романтизма, а не в нём самом.

Теперь о решениях. Английское extinction значит и угасание, то есть нирвану, и вымирание вида. Вигдер нарочно держит оба смысла в одном слове, по-русски их пришлось развести (подробнее в примечании 8). Flinch, его сквозной глагол, везде передан через «дрогнуть». Disenchantment стало веберовским «расколдовыванием», а там, где Вигдер играет вторым смыслом слова, «разочарованием». Manifest и scientific image Селларса мы передали как «манифестный» и «научный образ». Цитаты из Брассье, Кьеркегора, Беккера и По переведены с английского текста Вигдера, чтобы не расходиться с его прочтением; где есть русские издания, это сказано в примечаниях.

Примечания

1) Томас Лиготти, «The Conspiracy against the Human Race» (2010). Американский писатель ужасов написал философский трактат о пессимизме и антинатализме, во многом идущий за норвежцем Питером Цапффе. По-русски книга ходит под названиями «Заговор против человеческой расы» и «Заговор против рода человеческого». Заглавие эссе Вигдера переиначивает заглавие Лиготти: вместо расы стоит человеческая личность.

2) Заглавие раздела отсылает к трём «поворотам колеса Дхармы». Первый, по традиции, совершил сам Будда в Оленьем парке у Варанаси, изложив четыре благородные истины. Вторым махаяна считает учение праджняпарамиты о пустоте, третьим учение йогачары. Разделы у Вигдера идут по той же лестнице: Будда, махаяна, а на месте третьего поворота оказывается западный буддизм.

3) Фразу «Should I kill myself, or have a cup of coffee?» приписал Камю без всякой ссылки психолог Барри Шварц в книге «Парадокс выбора» (2004). С тех пор она гуляет по цитатникам, хотя следов её у самого Камю нет. «Миф о Сизифе» (1942) открывается другим: по-настоящему серьёзная философская проблема только одна, и это самоубийство.

4) «Маджхима-никая» 22, «Алагаддупама-сутта» («Сравнение со змеёй»). Отсюда и эпиграф ко второму разделу, и слова о том, что Будда учит лишь страданию и его прекращению. То, что Вигдер передаёт как nihilist, в пали звучит как venayika, «ведущий к уничтожению». За «существующим индивидом» стоит sato sattassa, буквально «существующего существа». Вигдер цитирует один из английских переводов, мы переводим с его английского.

5) Disenchantment здесь термин Макса Вебера, Entzauberung der Welt, по-русски «расколдовывание мира»: наука выметает из мира тайну и магию. Брассье в «Nihil Unbound» защищает расколдовывание от тех, кто хотел бы отыграть его назад. Но английское disenchantment значит и бытовое «разочарование». Вигдер играет обоими смыслами. Абзацем ниже расколдовывание нужно пережить «каждой клеточкой», то есть как разочарование. Одним русским словом это не взять, поэтому в тексте стоят оба.

6) Различение «манифестного» и «научного» образа человека-в-мире ввёл Уилфрид Селларс в статье «Philosophy and the Scientific Image of Man» (1962). В манифестном образе человек понимает себя через намерения, поступки и личности. Научный собирается из частиц и процессов, которые постулирует теория. С этого различения Брассье начинает «Nihil Unbound». В русских работах о Селларсе встречается ещё вариант «явный образ».

7) Ray Brassier, «Nihil Unbound: Enlightenment and Extinction». Книга вышла в 2007 году, а в списке литературы Вигдер указывает издание 2010-го, отсюда разнобой в датах. Квадратную скобку в начале цитаты Вигдер ставит на месте английского артикля; по-русски передать её нечем, и мы её опустили. Перевод наш.

8) Английское extinction держит два смысла, которые по-русски расходятся. Нирвана буквально значит «угасание», «задувание»: так гаснет огонь, когда кончилось топливо. У Брассье и в биологии extinction означает вымирание вида. Подзаголовок Брассье, Enlightenment and Extinction, для буддийского уха звучит ещё и как «просветление и угасание». Вигдер нарочно говорит одним словом о том и о другом, на этом держится весь его ход: угасание отдельного практикующего перетекает в вымирание вида. Где речь о нирване и самоубийстве, мы пишем «угасание», где о виде и научном образе, «вымирание». Глагол extinguish везде передан через «гасить».

9) «Дхаммапада», стих 147. Вигдер берёт перевод Ачарьи Буддхаракхиты и отрезает от него начало: «Behold this body», «Взгляни на это тело». Тела в его цитате больше нет, остаётся «образ» (палийское bimba значит ещё и «кукла», «изваяние»), и это слово сшивает стих с селларсовскими образами. «Полный жажды» передаёт английское full of hankering. В пали там bahusaṅkappa, «предмет многих помыслов»; у Буддхаракхиты из помыслов выросла жажда, а из жажды у Вигдера заглавие раздела.

10) Сёрен Кьеркегор, «Болезнь к смерти» (1849), под псевдонимом Анти-Климакус. «Эта болезнь» есть отчаяние. Русский перевод Натальи и Сергея Исаевых существует, но мы переводим с английского текста, который цитирует Вигдер.

11) Шопенгауэра Кьеркегор прочёл поздно, в 1854 году, и отозвался о нём в дневниках с интересом и насмешкой разом: учит аскезе и отречению, а сам по ним не живёт.

12) «Так говорил Заратустра», часть вторая, «Танцевальная песнь». Заратустра говорит девушкам на лугу, что он лес и ночь тёмных деревьев, но кто не боится его мрака, найдёт под его кипарисами и розы.

13) «Миф о Сизифе», глава «Философское самоубийство». Так Камю пишет о Ясперсе, Шестове и Кьеркегоре: упёршись в абсурд, они совершают прыжок к надежде. Называть себя экзистенциалистом Камю отказывался не раз, в том числе в интервью 1945 года.

14) В китайской и японской традиции обетов бодхисаттвы обычно четыре. Живых существ бесчисленно, клянусь их всех спасти. Страсти неисчерпаемы, клянусь их искоренить. Врата Дхармы безмерны, клянусь их пройти. Путь Будды непревзойдён, клянусь его осуществить. Вигдер пересказывает их вольно и оставляет три. Женский род бодхисаттвы тоже его, мы его сохранили.

15) «Апокалипсис сегодня» (1979) Фрэнсиса Форда Копполы, монолог Курца ближе к финалу. Слово на самолётах мы оставили английским: речь об американских пилотах.

16) Max Finkel, «Tragic Perception», Speculative Non-Buddhism, ноябрь 2018. Applied Meditation Studies была магистерской программой Won Institute of Graduate Studies под Филадельфией, с ней был связан Гленн Уоллис.

17) Glenn Wallis, «In Augury of Oneness Restored», Speculative Non-Buddhism, ноябрь 2018. Гумофобией (humophobia) Уоллис называет страх перед человеком как он есть, из плоти и крови. X-буддизм прячет этот страх за типологией просветлённых и непросветлённых. Термин x-буддизм в корпусе не переводится: так Уоллис зовёт любую форму буддизма, взятую как самодостаточная система мысли и практики. «Необученный заурядный человек» передаёт палийское assutavā puthujjana, как принято в русских переводах канона.

18) Алчность, ненависть и заблуждение (lobha, dosa, moha) в каноне названы тремя корнями неблагого (akusala-mūla), в махаяне тремя ядами. Их предписано вырвать с корнем, отсюда выкорчёвывание, которое Вигдер переворачивает в посадку. Ниже вместо delusion у него стоит ignorance, и тут мы пишем «неведение».

19) Строка из рассказа «Рукопись, найденная в бутылке» (1833). Вигдер указывает сборник «Tales of Mystery and Imagination»: под этим названием рассказы По издают в Британии с начала XX века. Перевод наш.

20) Самая известная версия этого тезиса есть в книге Жижека «On Belief» (2001). Западный буддизм, по Жижеку, идеально дополняет глобальный капитализм: участвуешь в гонке на полной скорости и сохраняешь при этом внутреннюю дистанцию.

21) Первый «вкус» восходит к «Анти-Эдипу» Делёза и Гваттари, где предлагалось не тормозить процесс, а ускорить его. В 2010-х его подхватил левый акселерационизм: Ник Срничек и Алекс Уильямс, «Манифест акселерационистской политики» (2013). Второй ближе к правому технооптимизму, который обычно возводят к Нику Ланду.

22) Ernest Becker, «The Denial of Death» (1973), Пулитцеровская премия 1974 года. Квадратные скобки стоят у Вигдера: Беккер пишет о человеке в третьем лице, Вигдер переводит цитату на «мы». Перевод наш.

23) Ракусу: небольшой нагрудный «фартук», символическая ряса, которую дзэнские миряне получают вместе с обетами. Орёки: набор вложенных друг в друга мисок и ритуал монашеской трапезы. Откуда слова Уоллиса, Вигдер не указывает.

24) Секулярный буддизм связывают прежде всего со Стивеном Бэтчелором. Он предлагает буддизм без перерождения и прочей метафизики, как практику и образ жизни. Tricycle, упомянутый следом, крупнейший американский буддийский журнал, а «Daily Dharma» его ежедневная рассылка с короткой цитатой.

25) Nick Land, «The Thirst for Annihilation: Georges Bataille and Virulent Nihilism» (1992). Трата (expenditure, у Батая dépense) идёт из «Проклятой доли» Батая: избыток энергии, который можно только растратить, вложить его нельзя.