Create post
Литература

В тени Драгомощенко

Igor Bondar-Tereshchenko 
Аркадий Драгомощенко. Тень черепахи. — СПб.: Борей Арт, 2014. — 106 с.

Аркадий Драгомощенко. Тень черепахи. — СПб.: Борей Арт, 2014. — 106 с.

…Эта удивительная книга — из ранних текстов Аркадия Драгомощенко (1946–2012), участника ленинградского литературного подполья начала 1970-х годов, мэтра и корифея неофициального искусства «застойной» эпохи. Короткие заметки, зарисовки, эпизоды. Словом, проза поэта. Причем поэта камерного, больше читающего, чем читаемого.

Отсюда и камертон узнавания. Кого там безбоязненно и похоже переводили в те времена, и кто становился примером для подражания? Сен-Жон Перс? Блез Сандрар? Хотя, на первый взгляд может показаться, что «Тень черепахи» — это подражание Розанову. Пунктирный стиль, тривиальные рассуждения, безыскусные рефлексии. «Рассматривал лист бумаги, на котором записал вчера десятка два слов. Лист безупречен в своей красоте, но почерк разобрать невозможно. Конечно, был пьян. Удивительно, что когда напиваешься, то не только думаешь по-другому, а и пишешь иначе. Какой-то особенный, страшный почерк. И не прочесть, не разобраться».

Помнится, чуть ли не по такому же поводу бескопромиссный Кирилл Анкундинов писал, что «Драгомощенко оказался таков, каким он бывает всегда: в лучших местах его опусы смахивали на нудный бесформенный подстрочник, в худших — на бессвязный набор слов». Но это касалось стихов питерского автора, которые, действительно, родом из метафизического реализма, куда неискушенному читателю нос лучше не совать, а здесь проза, не совсем, конечно, но все–таки другое.

На самом же деле, все эти записки из советского подполья — с двойным дном, каким бы каламбуром это не звучало, и если долго смотреть в окно, даже не будучи пьяным, то часа в четыре утра можно в любое время эпохи увидеть на улице зайца, бьющего в барабан. Вернее, не так у Драгомощенко: «Подолгу взгляд останавливается на чем-то: капля росы, мокрый обрывок веревки, желтизна, в которой стоит зрачок твой, точка, на глазах превращающаяся в бегущую собаку, тени, следующие за псами, многое другое».

Черепахи, как видим, не замечены, а они, тем не менее, есть.

Таким образом, тоска, имперское безвременье и кухонная мудрость в «Тени черепахи» сродни высокой отрешенности Бродского, чья стилистическая лапидарность, порой была замешана на гордой скудости быта. «Вчера подошел к шкафу, провел рукой по корешкам, открыл одну книгу, другую и поставил на место. Позвонил приятелю, но того не оказалось дома. К вечеру пустился дождь». И таков Драгомощенко всегда, по крайней мере, в этой книге так уж точно.

А главное, он страшно предсказуем, если смотреть на милые странности хипповской эпохи из нашего постмодерного далека. Как Гришковец сегодня, и как Николай Глазков давно. Ну вот что, скажите, может быть магического в этой сценке? Совсем, как у Гришковца: «И так всегда: приляжешь в кои веки с книгой в руках, закуришь папиросу, выпустишь дым и, прислушиваясь к шуму на улице, незаметно и сладко уснешь.

Но нет! Тот час раздается звонок, и кто-то из друзей, задыхаясь от волнения, комкая слова, бросит в трубку:

— Старина! Какая удача, что застал! очень нужно тебя видеть!… Мне просто необходимо видеть тебя. Сейчас приеду. Слышишь?

— А ты где?

— Рядом.

Гудки.

Ждешь его час, другой, третий. Наступает вечер, ночь, утро… А потом выясняется, что друг укатил в тот же день в Москву или Крым.

И так всегда. Только приляжешь с книгой…»

Хотя, конечно, бытовая магия здесь присутствует, и она сродни «Опавшим листьям» упомянутого Розанова. Просто в те времена не было другой, и поэтому ждали хоть каких-нибудь известий. Хоть из Москвы, хоть из Крыма, хоть из раскрытой форточки.

Как бы там ни было, но Драгомощенко — писатель то ли недооцененный, то ли переоцененный, но если даже уцененный (т. е. ранее не выходящий и издаваемый сегодня широко и много), то именно в этом прелесть открытия. Вот была, скажем, недавно и осталась, кажется, до сих пор такая фишка с творчеством кондовых соцреалистов, литераторов средней руки даже в те бровастые времена, которых внезапно поднимали и поднимают на щит, делая, пардон за кламбур, из соцреалистического сукна конфетку в обертке чуть ли не ЖЗЛ и издавая их многотомники, потому что никто другой до этого не додумался. Так вот и Драгомощенко, кажется, весьма благодатная почва и для неофитов, любящих козырнуть именем забытого автора, и давних друзей-приятелей, котрые внезапно, благодаря памяти про забытого автора, вдруг сами всплывают, становятся значимыми, даже что-то там издают свое, не обязательно мемуарное.

А все из–за интереса к повседневной истории мелочей, ставшей модной в последнее время. Недаром эпиграфом к «Тени черепахи» послужили слова Поля Валери: «Я предпочитаю блеск мельчайшего, но подлинного события». Автор и сам проговаривается по этому поводу: «Читаем, скажем, мы книги. Написаны они давно. Вот — Толстой, Апулей, Еврипид, Бунин, Чехов и пр. пр. А что, если и половины мы не понимаем из того, что было написано? Что, если смысл книг настолько искажен временем и нами, что читаем совершенно иные книги?»

Но главное не в этом, это-то понятно, что со временем смысл искажается и не многим понятен в силу тектонических, как говорится, сдвигов истории. Главное, что тексты самого Драгомощенко в этом контексте весьма удачно попадают под другую, похожую механику переработки смыслов. Мы не то чтобы уже не понимаем каких-то вещей, описываемых им в семидесятых годах прошлого столетия (например, талоны на макулатуру, за которые приобретали книги), а понимаем их по-своему, интепртетируя, но не отвергая. Конструктор памяти — детства, юности у Драгомощенко — рассыпался, и мы его собираем заново уже для себя, с новыми смыслами, причем не обязательно в ретро-спекции описанного автором «Тени черепахи» опыта — на кухне, в постели, у книжных полок.

То есть, Драгомощенко совсем не обязательно понимать, если уж его тексты совсем не поддаются распознаванию как художественное чтиво (роман, стихи). Во-первых, как подсказывет автор, «всю эту скуку готов променять на четверть затертого диска Д. Джоплин». Во-вторых, достаточно вписать в его ситуацию в указанных выше «домашних» местах и сложить свою собственную — сказку, мечту, ностальгию — о чем угодно в подобных координатах. Отвлечься, сосредоточась, понимаете? Одновременно, как у того же Гришковца. Подумать о тех же девушках и книгах, о которых думает автор, заменив фильмы Тарковского у него на фильмы Звягинцева у себя. Жизненный опыт у каждого свой, Драгомощенко лишь показывает, как правильно его можно инвентаризировать и законсервировать в записках у изголовья. Ну, а боязнь сложности подобных текстов — это та самая тень черепахи в заглавии книги, с которой соревновался древнегреческий герой, и которая всегда будет неумолимо следовать за быстроногой нашей мыслью и заодно уж жизнью.

Как всегда их опережая.

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author