radio.syg.ma


radio.syg.ma is a community platform for mixes, podcasts, live recordings and releases by independent musicians, sound artists and collectives
Create post
Books

Ирина Затуловская. Очень важные марашки

Издательство Барбарис 🔥

Издатель Ирина Тарханова рассказывает о встрече и дружбе с художником Ириной Затуловской, о ее даре и «бедных книгах»

Так получилось, что мои арт-издания начались с первых журналов по актуальному искусству. Было интересно. Был большой драйв. Новое. Тогда, в СССР — почти запрещенка. Каждый номер «Ракурса» (восьмиполосной вкладки в «Декоративное искусство», которая по замыслу Ирины Тархановой вынималась из середины журнала и складывалась определенным образом —- ред.) выпускали, как последний. Летом 1988-го оплот советского академизма, журнал «Искусство» пустил в свои стены молодых искусствоведов Катю Деготь, Наташу Тамручи и Володю Левашова с противным скрипом. К свободе привыкали с трудом.

Специальный номер журнала был придуман в стиле «А—Я», модного тогда западного издания о нонконформистском арте в СССР. Нам страстно хотелось «другого», и рядом с логотипом «Искусство» мы накарябали на титуле «ДРУГОЕ». Как на заборе. Это было непростительным хулиганством, но старые редакторы стерпели. Именно после «Другого искусства» пошли «другое кино», «другая литература» и мода на все «другое». В том журнале была хорошая статья Ольги Кабановой про Ирину Затуловскую, про ее ни на что не похожие железки с наивными картинками. Так я впервые узнала о ней.

В 2002-м Затуловская пришла ко мне делать большой альбом, первый итоговый. Она страшно волновалась, многое там хотелось показать, у нас ничего не складывалось и не строилось — ни по техникам, ни по темам, ни по хронологии. Камни, керамика, дерево, металлы, графика — как это соединить? По датам? Все разваливалось, потому что Затуловская — это много фактур и смыслов. По темам? Они сбредались из разных времен и разных философий (настоящему художнику свойственно меняться). Мы совершенно извелись, но потом придумали прием «жизнь художника»: в детстве — нежные работы, теплое дерево, вышивки, акварели; к концу книги ужесточение фактур — железо, камни, черепки, динамичная и трагическая живопись. Книга вышла в свет, мы остались довольны результатом и подружились.

Ирина Затуловская. «Мирская яичница». 1999

Ирина Затуловская. «Мирская яичница». 1999

В прошлом году Ирина пришла ко мне со второй книгой, с каталогом выставки в Третьяковской галерее: портреты русских художников на русских поверхностях и предметах. И снова все было разным — от портретов и пейзажей на мусорных железках и филенках до скрипки и деталей деревянного ткацкого станка, от рисунков прямо в живом ландшафте до полного предметного минимализма в стиле Малевича — белые кубики на старом чугуне — «Москва на сковородке». Затуловская видит предметы, чувствует их и определено обладает способностью их оживлять. Это выходит складно, просто и естественно. После общения с ней понимаешь, как выглядят волшебницы.

Вторая книга случилась быстро, без страданий и столкновений. Мы смотрели друг на друга и понимали без слов, что нужно делать в каждое мгновение общей работы.

Победила дружба?

Не только. К тому времени я сделала большое сотни альбомов, Затуловская сделала много новых объектов, холстов и выставок — мы встретились на новом уровне в профессии. Тогда же она впервые принесла мне в подарок свои рукотворные книжечки. Они выходили в «Новом Издательстве», но абсолютными чемпионами по выпуску книг Затуловской стали японцы.

Конечно, японцы любят милое.

Японцы любят первозданное. Они любят докапываться до сути, до большой простоты. Иероглифы сохранили в себе древнюю пиктограмму, изначальный знак, код. Рисование тушью, соприкосновение кисти, легкой краски с нежной бумагой, прозрачность, воздух — все это идет от каллиграфии. Пока она жива — жива традиция. Наработанная веками ясность и точность. Медитация.

Ци Бай Ши в старости сказал своим ученикам: «Мне кажется, я наконец стал что-то понимать в графике». Когда несколькими росчерками удается приблизиться к замыслу, когда человек может создавать свою природу — он уже ничего не срисовывает и не изучает. Он настолько включен своей головой, рукой, что может быть творцом и ничего не бояться. Я считаю, что Затуловская может. Ей дозволено. Она смелая.

Ирина Затуловская. «Соловки показались». 2000

Ирина Затуловская. «Соловки показались». 2000

И еще… Важна ритуальность: посидеть, помолчать, сложить две палочки, две кисточки, нарисовать три черточки. Ритуальных художников в истории искусств не так много. Например, Моранди. Несколькими штрихами твердого карандаша, почти стеклышка, он создает свою параллельную реальность. А потом ставит ее в раму строго специальной формы, поверхности и цвета — и получается единственное в мире пространство от Моранди. Это достижение абсолютной тишины.

Затуловская, какая она?

В свою немногословную речь художника и почти монашеский аскетизм она вкладывает большую страсть. Все это от внутренней работы. Она постоянно в напряжении. Рядом с ней — как с оголенным проводом. Небезопасно для мягкотелого, большой драйв для смельчака.

Затуловская на редкость неленива. День за днем она работает свой затуловский текст, непрерывно и неустанно. Кстати, она умело сочиняет и литературные тексты, их можно найти в наших альбомах. Затуловская в праздности, беззаботности, невнятности? Это в принципе невозможно! Как невозможно находиться в таком состоянии рядом с ней. Все ответственно.

Ирина Затуловская, Выставка «И.З. классики». 2006. МУАР

Ирина Затуловская, Выставка «И.З. классики». 2006. МУАР

В результате ее почеркушки производят магическое действие. Дисциплина глаза и руки идет от московской школы. Соблюден закон 10 тысяч часов. Сейчас многие любят ссылаться на книжку «Гении и аутсайдеры» Гладуэлла, и действительно, человеку нужно отработать 10 тысяч часов, чтобы добиться определенного уровня, мастерского навыка. У Затуловской, вероятно, есть все сто тысяч часов — она непрерывно рисует. Когда она приходит, я подкладываю ей бумажки, и она быстро-быстро их зарисовывает и всегда уносит с собой. Они становятся ее частью. Она любит свои бумажки, как детей, в каждый свой росчерк она вкладывает нечто и держит при себе.

И плодятся блокнотики. Когда мы делали книжку, она приносила тонны записных книжек, мы внимательно пересматривали каждый набросок, все эти марашки и кляксочки. Было понятно: важно все, неважного ничего нет.

Она ценит свой дар

Это другое. Она с ним живет. Ее дар — большое испытание для нее самой. Она не может не отдавать, не может не взращивать, не может не наблюдать смерть. Она — как садовник и цветок: вот он пустил корешок, вот букашка на него села, вот он распускается и поворачивает лепестки. Когда цветок умрет, садовник сразу вырастит новый. Талмудист Адин Штайнзальц писал: «Бесконечный ежесекундно возобновляет творения мира». Затуловская постоянно возобновляет свой мир, где ей хорошо и единственно возможно.

Как Затуловская подбирает то, на чем будет работать?

Особо ценятся пожившие и бывалые вещи. Предметы, много раз одушевленные людьми. «Несите самое старое!» Со следами множества перипетий на спинах и брюшках. Филенки должны быть с пятнами и потертостями, по крышке бака с остатками краски должен несколько раз проехать трактор. Если зверьки поживут в жестянке, оставят свидетельства жизни — так вообще хорошо. В самом предмете Затуловская видит подсказку, лицо, историю. Но выбирает из толпы предметов только свой. В ее глазах — все вокруг живое, но избранных будет не много. Кажется, она вначале договаривается со всеми этими существами. Только потом завязывается беседа, дружба. Любовь.

Ирина Затуловская. Иллюстрация из «бедных книг». Николай Лесков. «Зверь». 2017

Ирина Затуловская. Иллюстрация из «бедных книг». Николай Лесков. «Зверь». 2017

Откуда взялись «бедные книги»?

Я их так назвала. Мне показалось, что здесь идея сострадания («бедный ты, бедный») сошлась с arte povera (бедным искусством), которым занимается Ирина. Сострадание, смерть, жестокость, молитва. Живой классик Затуловская становится в один ряд с русскими классиками, которые писали о сострадании простым, ясным, наивным языком и достигли в этом невероятных высот. За что их любят и почитают во всем мире до сих пор. Я вижу ритуал соучастия в русской литературе: как и Затуловская, Толстой, Лесков, Пришвин складывали свои две палочки в молчании. А плакать совсем не стыдно. Изредка можно. Это по-человечески.

Сказки-проповеди?

Может быть. Но без занудства. Мастер ведет. Заставляет думать. А главное — не унывать. Ради этого стоит рассказывать радостно, нежно, легко. Потому что жизнь — она здесь. Для этого стоит рисовать не только кисточкой, но и пальцами, гроздью жимолости. Я звоню, а она: «Не могу говорить, вся в ягодном соке» — «Как же вы рисуете?» — «Так соком и рисую».

Записала Татьяна Арефьева


22-26.08.17 пять книг, объединенных русской темой, будут представлены на вечерах издательства «Барбарис» в галерее «Роза Азора». Среди них — «бедные книги», проиллюстрированные Ириной Затуловской:

Лев Толстой. «Алеша горшок»

Николай Лесков. «Зверь»»

Антон Чехов. «Каштанка»

Викентий Вересаев. «Соловей и воробей»

Михаил Пришвин. «Лисичкин хлеб»

Борис Шергин. «Дождь»

Андрей Платонов. «Благодарный заяц»


Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.

Author