Перевод памфлета "Hvad Christus dømmer om officiel Christendom", вышедшего 16 июня 1855 года в первом выпуске серии "Мгновение".
Оригинал: sks.etxt.dk/hcd/txt.xml? hash=k3& zoom_highlight=HCD#k3.
Переводчик — Лев Шестопов.

Могло бы показаться странным, что я лишь теперь выступаю с этим; ведь суд Христов во всяком случае решающ, сколь бы некстати он ни приходился духовному цеху болтунов-шарлатанов, который завладел фирмой "Иисус Христос" и под именем христианства делает блестящие дела.

Однако же, разумеется, не без основания я лишь теперь выдвигаю это решающее; и тот, кто внимательно следил за всей моей писательской деятельностью, вообще не мог не заметить, что в моём способе действовать есть некий метод, — что он носит отпечаток и того, что я говорю: всё это с "христианским миром" есть уголовное дело, соответствующее тому, что иначе известно под именем подлога, шарлатанства, — с той лишь разницей, что здесь используется религия, — и того, что я действительно, как и говорю о себе, полицейский талант.

Так подумай же теперь разок, чтобы ты мог проследить ход дела. Я начал с того, что выдал себя за поэта, с задней мыслью, направленной на то, в чём я, полагаю, и состояла связь с официальным христианством: что разница между свободомыслящим и официальным христианством в том, что свободомыслящий — честный человек, который прямо учит, что христианство есть вымысел, поэзия; официальное же христианство — подделка, которая торжественно уверяет, что христианство есть нечто совершенно иное, торжественно ратует против свободомыслящего и с помощью этого скрывает, что само в действительности превращает христианство в поэзию, упраздняет последование Христу, так что к Первообразу человек относится лишь через силу воображения, а сам живёт в совершенно иных определениях, — что и значит относиться к христианству поэтически, или превращать его в поэзию, ни к чему не обязывающую, как не обязывает поэзия; и в конце концов дело кончается тем, что Первообраз просто отбрасывают, и то, чем человек является, — посредственность, — сходит примерно за идеал.

Под именем поэта я выдвинул тогда несколько идеалов, изложил их — да, то, на что 1000 королевских чиновников присягой обязаны. И эти добрые мужи решительно ничего не заметили, они были совершенно спокойны, до такой степени всё было христианским, бездуховным и мирским; эти добрые мужи и не подозревали, что за этим поэтом скрывается нечто, — что образ действий был полицейской смекалкой, чтобы сделать причастных спокойными, — а полиция именно это и применяет, чтобы получить случай тем глубже проникнуть.

Так прошло некоторое время. Я даже вполне хорошо уживался с этими присягнувшими мужами — и в тишине добился и того, что идеалы были помещены [куда следует], и знакомства с теми, с кем имею дело.

Но в конце концов эти добрые мужи всё же потеряли терпение с этим поэтом, он стал им слишком назойлив. Это произошло со статьёй против епископа Мартенсена о епископе Мюнстере. Совершенно спокойные, как они были, они теперь (это вспомнят из того времени) подняли большой шум, что-де "был приложен слишком уж большой масштаб" и так далее, — совершенно спокойные.

Тогда этот поэт вдруг преобразился: он — если так можно выразиться — отбросил гитару и — извлёк книгу, которая называется "Новый Завет Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа", и — да, это было с полицейским взглядом — дал этим добрым, присягнувшим учителям, "свидетелям истины", понять: не та ли это книга, на которую они присягой обязаны, — книга, чей масштаб изрядной долей больше того, который он применял?

С того мгновения, как известно, наступило молчание. Как ни скоры они были, как ни ловки декламировать, пока полагали, что не только могут вывернуться, но и могут разыграть важное таким образом: "это поэт, с которым мы имеем дело, это экзальтация с его идеалами, масштаб слишком уж велик", — так молчаливы стали они с того мгновения, когда эта книга и присяга вошли в игру. Совершенно как-то, что бывает в полицейских делах. Сначала делают причастного спокойным; и если полицейский агент, впрочем, обладает всеми другими дарованиями, но не виртуоз в искусстве уметь делать спокойным, то он не "решительный полицейский талант". В таком состоянии противная сторона переворачивает всё отношение: он, именно он — честный человек, и кажется почти так, будто это полицейский агент попал в затруднение. Но когда затем этот последний, делая спокойным, узнал то, что хотел узнать, он меняет образ действий, действует совершенно прямо — и тогда противная сторона вдруг становится молчаливой, кусает себе губу и думает, пожалуй, так: "это была чертовски скверная история".

Итак, я извлёк Новый Завет, позволил себе почтительнейше напомнить, что эти почтенные свидетели истины присягой обязаны на Новом Завете, — и тогда наступило молчание. Не было ли это странно?

Между тем я счёл правильнейшим, если возможно, ещё некоторое время держать их в неясности относительно того, насколько я хорошо осведомлён и в какой мере Новый Завет на моей стороне, — что мне и удалось, но что мне и в голову не могло прийти ставить себе в заслугу.

Я говорил тогда от собственного имени, постоянно, правда, всё более и более решительно, ибо видел, что упорно пренебрегают тем, что я сначала ставил дело противной стороны столь благоприятно, сколь это было мне возможно; и наконец я взял на себя — от собственного имени сказать, что это вина, великая вина — участвовать в публичном богослужении, как оно теперь есть. Это было от собственного имени; теперь, разумеется, вывернуться так, будто я поэт, так что это даже другие играют истиной, — этого теперь уже не удалось бы сделать. Но всё же есть нечто успокаивающее в том, что я говорю от своего имени; и я достиг здесь — благодаря, ввиду этого успокаивающего, тому, что сделал противную сторону немного спокойной, — случая ещё лучше узнать их: намерены ли они ожесточиться против обвинения; ибо во всяком случае совесть должна была поразить присягнувших мужей при слушании этого всё преображающего слова: "это вина, великая вина — участвовать в публичном богослужении, как оно теперь есть"; ибо это — наибольшая возможная дистанция от того, чтобы быть богослужением.

Но, как сказано, успокаивающим было то, что я говорил от собственного имени. Ибо хотя и так, что я с Богом знаю, что говорил истину и говорил, как должен был говорить; и хотя то, что я сказал, истинно и должно быть сказано, даже если бы не было ни единого слова от самого Христа, — всё же всегда хорошо, что мы из Нового Завета знаем, как Христос судит об официальном христианстве.

А это мы знаем из Нового Завета, суд его там находится, — но разумеется, я остаюсь совершенно убеждён, что кто бы ты ни был, если ты не знаешь о том, что такое христианство, ничего иного, кроме как из воскресной проповеди "свидетелей истины", то ты можешь годами ходить в три церкви каждое воскресенье, слушать — вообще говоря — кого угодно из королевских чиновников: и ты никогда не услышишь тех слов Христа, на которые я указываю. Свидетели истины, вероятно, думают так: пословица говорит: "не следует говорить о верёвке в доме повешенного", — стало быть, будет безумием и в церквах выдвигать те слова Слова Божия, которые небесно высоко свидетельствуют против всего фиглярства священника. Да, я мог бы соблазниться выставить следующее требование, которое, сколь бы дёшево и скромно оно ни было, всё же есть единственное наказание, какое я желаю священникам: пусть извлекут определённые отрывки Нового Завета, и священник обязуется прочесть их вслух для общины. Разумеется, я должен был бы оговорить одно: чтобы это не было, как водится и обыкновенно, — что священник, прочитав вслух такое место из Нового Завета, теперь откладывает Новый Завет в сторону, чтобы затем самому "истолковать" прочитанное: нет, покорнейше благодарю! Нет, то, к чему я мог бы соблазниться предложить, есть следующее богослужение: община собирается; читается молитва у церковных дверей; поётся псалом; затем священник восходит на кафедру, извлекает Новый Завет, называет имя Божие и затем читает вслух и внятно для общины определённое место, — после чего он должен молчать и оставаться 5 минут безмолвно стоящим на кафедре, и затем может уйти. Это я счёл бы крайне полезным. Заставить священника покраснеть мне и в голову не приходит; того, кто с сознанием, что под христианством понимает то, что он под христианством понимает, мог без краски на лице принести присягу на Новом Завете, — того не легко заставить покраснеть; и надо ведь, пожалуй, сказать, что к тому, чтобы быть настоящим официальным священником, относится прежде всего то, что человек уже отвык от ребячеств юности и невинности: краснеть и тому подобное. Но я предполагаю, что общине пришлось бы покраснеть за священника.

А теперь к тем словам Христа, о которых я говорю.
Они находятся в Мф. 23, 29–33; Лк. 11, 47. 48 и звучат так:

Мф. 23, 29–33.

29 Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведников,
30 и говорите: если бы мы были во дни отцов наших, то не были бы сообщниками их в пролитии крови пророков;
31 таким образом вы сами против себя свидетельствуете, что вы сыновья тех, которые избили пророков;
32 дополняйте же меру отцов ваших.
33 Змии, порождения ехиднины! как убежите вы от осуждения в геенну

Лк. 11, 47-48.

47 Горе вам, что строите гробницы пророкам, а отцы ваши убили их:
48 сим вы свидетельствуете о делах отцов ваших и одобряете их, ибо они убили пророков, а вы строите им гробницы.

Но что же теперь такое "христианский мир"? Не есть ли "христианский мир" величайшая возможная попытка в направлении: вместо того, как Христос требовал, — следовать за ним, страдать за учение, — вместо этого поклоняться Богу через "строительство гробниц пророков и украшение гробниц праведников и слова: если бы мы были во дни отцов наших, то не были бы сообщниками их в крови пророков"?

Именно об этом роде богослужения я употребил выражение, что оно, в сравнении с христианством Нового Завета, есть игра в христианство. Выражение это совершенно истинно и вполне точно. Ибо что значит "играть", если подумать, как это слово должно быть понято в данной связи? Это значит подражать, имитировать опасность там, где никакой опасности нет; и притом так, что искусство состоит в том, чтобы тем обманчивее изобразить, будто опасность есть. Так солдаты играют в войну на плацу; никакой опасности нет, только делается вид, будто она есть, и искусство состоит, собственно, в том, чтобы всё было обманчиво, совсем как если бы дело шло о жизни и смерти. И так играют в христианство в "христианском мире". Драматически костюмированные артисты выступают в художественных зданиях — там в самом деле нет никакой опасности, ни малейшей: учитель — королевский чиновник, ровно продвигающийся по службе, делающий карьеру, — и вот он драматически играет христианство, короче, он играет комедию; он излагает учение об отречении, но сам ровно продвигается; он учит презирать мирской титул и ранг, но сам делает карьеру; он изображает славных ("пророков"), которые были убиты, и припев всегда один: если бы мы были во дни отцов наших, то не были бы сообщниками их в крови пророков, — мы, которые ведь строим их гробницы и украшаем их гробницы. Итак, не хотят даже (как я постоянно, настоятельно и с мольбой предлагал) хотя бы быть настолько правдивыми, чтобы признать, что они вовсе не лучше тех, кто убил пророков; нет, хотят воспользоваться тем обстоятельством, что они ведь не современники им, чтобы украдкой присвоить себе право быть куда, куда лучше тех, кто убил их, — совсем иными существами, нежели те изверги, — ведь они строят гробницы столь несправедливо убитым и украшают их гробницы.

Однако — "играть в христианство"; сколь бы точным ни могло быть это выражение, власть имущий не может пользоваться такими выражениями, он говорит об этом иначе.

Христос называет это — о, обрати внимание! — он называет это: лицемерием. И не только это, но он говорит — содрогнись! — он говорит, что эта вина лицемерия столь же велика, именно столь же великое преступление, как убить пророков, то есть: кровная вина. Да, если бы можно было спросить его, он, пожалуй, ответил бы, что эта вина лицемерия, именно потому что она так тонко скрыта и медленно продолжается через целую жизнь, есть вина большая, чем у тех, кто в вспыхнувшей ярости убил пророков.

Такова, стало быть, суд, суд Христов об официальном христианстве, о воскресном богослужении, об официальном христианстве. Содрогнись, ибо иначе ты всё же застрянешь в этом. Это так обманчиво: неужто мы не славные люди, истинные христиане, мы, которые строим гробницы пророков, украшаем гробницы праведников, — неужто мы не славные люди, и особенно в сравнении с теми извергами, которые убили их. И к тому же что нам делать, мы ведь не можем сделать больше, чем быть готовыми отдать из своих денег на строительство церквей и тому подобное, не скупиться для священника и затем самим слушать его. Новый Завет отвечает: что ты должен — ты должен следовать за Христом, страдать, страдать за учение; то богослужение, которое ты хочешь устроить, есть лицемерие и подобно кровной вине; то, чем "священник" с семьёй живёт, есть то, что ты лицемер, или то, что тебя делают лицемером, сохраняют тебя в том, чтобы быть лицемером.

"сим вы свидетельствуете о делах отцов ваших и одобряете их, ибо они убили пророков, а вы строите им гробницы.". Лк. 11:48.

Да, воскресное христианство и чудовищный цех промышляющих священников должны ведь прийти в бешенство от такой речи, которая одним-единственным словом закрывает все лавки, кассирует весь этот королевски авторизованный промысел, и не только это, но и предостерегает против такого богослужения, как против кровной вины.

Однако это Христос говорит. Так глубоко, стало быть, связано лицемерие с тем, чтобы быть человеком, что именно тогда, когда естественный человек чувствует себя наилучшим образом, устроив себе богослужение прямо по своей голове, — звучит суд Христов: это лицемерие, это кровная вина; дело не так, что, пока твоя жизнь в остальном, по будням, есть мирскость, в тебе всё же есть то хорошее, что по воскресеньям ты ходишь в церковь к официальному христианству, — нет, нет, официальное христианство куда хуже всей твоей будничной мирскости, есть лицемерие, есть кровная вина.

В основе "христианского мира" лежит та истина: человек — прирождённый лицемер. Христианство Нового Завета было истиной. Но хитроумно изобрело человечество и плутовски создало новый род христианства: строить гробницы пророков и украшать гробницы праведников и говорить: если бы мы были во дни отцов наших. И это есть то, что Христос называет кровной виной.

Чего хочет христианство — это: последования. Чего человек не хочет — это то, что он не хочет страдать, меньше всего того рода страдание, которое есть собственно христианское: страдать от людей. Тогда он убирает последование, а вместе с тем и страдание, то особое христианское; тогда он строит гробницы пророков: это одно; и тогда он лжёт Богу, себе, другим, что он лучше тех, кто убил пророков: это другое. Лицемерие сначала и лицемерие в конце — и по суду Христову: кровная вина.

Представь себе, когда люди собираются в церкви в христианском мире, — что, если бы Христос вдруг вошёл в это собрание: как ты думаешь, что он сделал бы?

Ну, что он сделал бы, ты можешь ведь прочесть в Новом Завете.

Он обратился бы к учителям — ибо общину он, пожалуй, судил бы так, как некогда: они обмануты, — он обратился бы к тем, "в длинных одеждах", к торговцам, фиглярам, которые превратили дом Божий если не в вертеп разбойников, то в лавку или в ларёк, и сказал бы: "вы лицемеры, вы змеи, вы змеиное отродье"; и он, пожалуй, как некогда, сделал бы бич из верёвок, чтобы выгнать их из храма.

Ты, читающий это, — я совершенно готов к тому: если ты не знаешь о христианстве ничего иного, кроме как из воскресной болтовни, — ты возмутишься против меня; тебе будет так, будто я повинен в ужаснейшем богохульстве тем, что изображаю Христа так, "что вкладываю ему в уста такие слова: змеи, змеиное отродье, — это ведь ужасно, это ведь слова, которых никогда не слышишь в устах ни одного образованного человека; и заставляю его несколько раз повторять их — это ведь так ужасно просто; и делаю Христа человеком, который применяет насилие!"

Друг мой, ты можешь ведь посмотреть в Новом Завете. Но когда-то, чего надо достичь через возвещение и учение о христианстве, есть приятная, полная наслаждений жизнь в почётном положении, тогда образ Христа должен несколько измениться. Украшение — нет, на нём не будут экономить, золото и бриллианты и рубины и тому подобное, — нет, это священники любят, и внушают людям, что это и есть христианство. Но строгость, та строгость, которая неотделима от серьёзности вечности, — она должна уйти. Христос становится тогда томной фигурой, сплошным добряком, — это связано с тем, что тарелка может ходить по кругу во время речи и что община может иметь охоту потратиться немного и хорошо плюнуть в кружку, — прежде же всего это связано с тем, чтобы в страхе человеческом хотеть быть в добром согласии с людьми, тогда как христианство Нового Завета есть: в страхе Божием страдать за учение от людей.

Но "они убили пророков" (уча людей, что это и есть христианство Нового Завета) и "вы строите им гробницы" (постоянно ставя деньги и христианство рядом) и говорите "если бы мы" — да, если бы вы жили одновременно с пророками, то вы убили бы их, то есть вы, как это ведь и произошло, скрытно заставили бы народ сделать это и нести вину. Однако напрасно скрываете вы себя в "христианском мире": что скрыто, всё же становится явным, когда истина судит: "так вы свидетельствуете о делах отцов ваших и соглашаетесь с ними, и исполняете меру отцов ваших; ибо они убили их, а вы строите их гробницы". Напрасно делаете вы себя святыми, напрасно думаете вы именно тем, что строите гробницы праведников, показать, сколь отличны вы от нечестивых, которые убили их: о, бессилие лицемерия скрыть себя, вы насквозь увидены; именно то, что строить гробницы праведников и говорить "если бы мы", именно это и есть: убивать их, — есть быть подлинными детьми тех нечестивых, делать то же, что они, есть свидетельствовать о делах отцов, соглашаться с ними, "исполнять меру отцов", то есть делать то, что ещё хуже.