Луи-Клод де Сен-Мартен. Крокодил

Konstantin Kharitonov
20:01, 28 мая 2019514
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

В мае в Издательстве книжного магазина «Циолковский» вышла эпико-магическая поэма Сен-Мартена «Крокодил, или война между добром и злом, случившаяся в царствование Людовика XV». Парадоксально сочетающая в себе черты приключенческого любовного романа, философской сатиры, метафизического трактата и историософской антиутопии, художественная поэма Луи-Клода де Сен-Мартена (1743-1803) переносит читателя в фантасмагорию вневременной войны между силами добра и зла, события которой разворачиваются во французской столице в конце царствования Людовика XV. Перевод сопровождается примечаниями и статьей переводчика М. Фиалко, осуществившего ранее перевод трактата Джордана Бруно «О связях как таковых». Отрывок из этой посвященной учению «неузнанного философа» статьи представлен ниже.

Особенности поэмы Сен-Мартена и её дурная слава

На каком основании в заглавии этого небольшого введения утверждается, что «Крокодил» можно рассматривать в качестве вершины жизни и творчества Сен-Мартена? Почему вообще из десятка важных философских работ Сен-Мартена, не переведенных на русский язык, был выбран именно «Крокодил», далеко не самая известная его работа?

Причина этого выбора в уникальности позднего «Крокодила», вышедшего еще за четыре года до ухода из жизни Сен-Мартена под названием его «посмертного труда». Основополагающие работы Сен-Мартена — это или молитва или проповедь. «Крокодил» примечателен не только своей «необычностью», подчеркиваемой и знатоками наследия Сен-Мартена, и даже людьми, знавшими его лично, но и тем, что учение «неизвестного философа» здесь нашло художественное выражение, а сам он, выступающий в остальных работах как бы от своего лица, здесь становится еще и «неизвестным автором». В поэме осуществилось желание Сен-Мартена максимально оживить свои работы [Saint-Martin 1807 II: 120–121]. Именно поэтому посмертно опубликованный «Мой портрет», имеющий характер исповеди, а не проповеди, что несравненно дороже [Гачев 1997: 254–257, 451], на наш взгляд, ценнее всех работ Сен-Мартена (включая «Крокодила») вместе взятых.

Сен-Мартен отмечает точный день окончания своей поэмы, за три дня до штурма дворца Тюильри:

«В понедельник, 7 августа 1792 г. в час дня, я закончил “Крокодила” в небольшом кабинете в своих пти-бурских апартаментах, выходящем окнами на Сену. Это произошло в ту же неделю, когда Французская революция сделала огромный шаг вперед, 10-го числа крупное столкновение произошло в Париже, куда я приехал 8-го. В Пти-Бур я возвратился 16-го. “Крокодил” с тех пор получил множество добавлений, но суть поэмы осталась той же, что и в то время, когда она был завершена» [MP. № 669].

Примечательно, что сдержанный обычно в отношении своих «трактатов» Сен-Мартен, похоже, ждал много от «Крокодила» и даже упоминал людей среди своих знакомых, на кого поэма с первых песней произвела ошеломляющее впечатление [MP. № 541] (1). Этим надеждам не суждено было оправдаться, и книга не получила признания. По выражению Фабьены Мур, поэма «кое–кого удивила (raised a few eyebrows), но все же не смогла ни внимания, ни похвалы снискать» [Moore 2006: 80]. Сен-Мартен жалел об этом и был уверен, что при должной редактуре она может стать шедевром, впрочем, отдавая себе отчет, что книга останется непонятой, если читатель не сможет понять ее философских оснований:

«“Крокодил”, выйдя в свет, не стал сильным потрясением, потому что основоположения, на которых он покоится, так далеки от принятых представлений, что его и не поняли… «Крокодил», и правда, полон небрежностей, он чувствует в себе неимоверное желание своего автора от них избавиться… Но даже при этом несомненно — если «Крокодила» еще раз подчистить, он мог бы стать жемчужиной, так много необычайного, сладостного и колкого обещала и могла дать основа книги… Все это будет прибережено для второго издания, если оно вообще когда-нибудь состоится, в чем я сомневаюсь» (курсив наш — М. Ф.) [MP. № 960].

Второе издание поэмы, о котором мечтал Сен-Мартен, так и не осуществилось при его жизни, и надежды на то, что она будет оценена по достоинству, не оправдались. Более того, репутация поэмы со временем становилась только хуже. Жанс в «Биографической заметке» о Сен-Мартене «Крокодила» определяет так:

«Гротесковая поэма, одна из самых необычных, выдерживающая сравнение даже с Рабле 60, которая сталкивает добро и зло, и под личиной феерии скрывает наставления и критику, откровенная правдивость которых могла бы оскорбить определенные научные и литературные круги» [Gence 1824: 12–13].

Еще более категоричную оценку поэме дает профессор (с 1824 г., а в 1837–1872 гг. декан) факультета французской литературы в университете города Безансон Жан-Батист Перенне (1800–1873) в статье о Сен-Мартене, помещенной в его дополнениях к биографическому справочника Франсуа де Феллера (1735–1802):

«Это произведение самое темное, какое только рождало на свет божий мутное воображение его автора, поэтическим талантам которого оно не делает никакой чести» [Pérennès 1834: 218].

Приводя расшифровку имен, которые носят герои «Крокодила», являющихся, как он верно замечает, «ключом ко всей поэме», Перенне добавляет, как бы забивая гвоздь в крышку гроба этой книги: «но это ее не делает ни менее скучной, ни более доступной уразумению» [Pérennès 1834: 218]. Слова Жанса о «романе загадочном и темном» (énigmatique et obscur) [Gence 1824: 13], повторит почти через тридцать лет Каро: «темная гротесковая поэма» [Caro 1852: 92].

Большую роль в укреплении репутации «Крокодила» как произведения и сложного и претенциозно-посредственного, сыграл виднейший французский литературный критик Шарль Огюстен де Сент-Бев (1804–1869), касающийся Сен-Мартена и его поэмы в своем цикле «Непринужденные беседы в понедельник» (1851–1862) 61. Вспоминая о заметке Сен-Мартена с указанием дня, когда был закончен «Крокодил» [MP. № 669], он замечает:

«Жаль, что эта дата, им точно и с удовлетворением отмеченная, лишена привязки к труду, более достойному упоминания. Одним из самых примечательных заблуждений Сен-Мартена была его уверенность, что “Крокодил”, отделанный чуть тщательнее и с бóльшим вниманием к деталям — как он говорит, “еще раз подчищенный” — мог бы стать жемчужиной. У Сен-Мартена, видимо, была некая комическая “жилка”, тонкое чувство юмора в досужих беседах, и он постоянно возвращается к этой теме, чтобы “Крокодила” сделать понятным. Но, когда перо уже у него в руках, веселье это испаряется куда-то и уступает место шуткам по большей части тяжеловесным и наиболее дурновкусным. Смех вообще не особо мистикам к лицу, сложно себе представить жизнерадостного Фенелона в веселом расположении духа. Сен-Мартен никаких очков не заработал, обратившись к жанру, в котором подвизался его земляк Рабле» [Sainte-Beuve 1854: 210].

Полагать, что непринятый литературным сообществом, «Крокодил» все-таки обрел культовую репутацию в среде «эзотерической», также не стоит. В конце XIX в. Гуайта, давший блестящий очерк поэмы, задастся вопросом:

«Какой любитель оккультизма — не исключаем мы и тех, кто Сен-Мартену интеллектуально наследовал — взял на себя труд поразмышлять над “Крокодилом” <…>? Вслух эту тему не обсуждая, многие почитатели великого мистика (Сен-Мартена — М. Ф.) согласны между собой — они воздерживаются от того, чтобы даже критиковать эту “ошибку учителя” (вот привычный ярлык для поэмы)» [Guaita 1920: 406].

На наш взгляд, не менее прав Гуайта и когда дает этому произведению высокую оценку:

«Ну что же, мы свидетельствуем здесь — и не уличит нас во лжи ни один [мартинистский] посвященный, получивший настоящие наставления — что “Крокодил” — это удивительная бурлесковая эпопея, в которой раскрывается Великая тайна, бемевская Mysterium Magnum (Великая тайна — М. Ф.)» [Guaita 1920: 406].

Насколько справедливы эти оценки, читатель сможет судить сам. Что касается поэтических достоинств поэмы, нужно сказать, что еще при жизни Сен-Мартена стихи его далеко не всегда хвалили. Он передает слова одного богослова (пояснив: «только от таких людей подобных соображений и можно ждать»), сказанные по поводу стихотворных «Стансов о происхождении и предназначении человека»:

«Если бы тому, кто сие написал, было восемнадцать лет, то можно было бы сказать — работа удалась на славу» [MP. № 677].

де Сен-Мартен Л-К. Крокодил, или война между добром и злом, случившаяся в царствование Людовика XV. М.: Издательство книж

де Сен-Мартен Л-К. Крокодил, или война между добром и злом, случившаяся в царствование Людовика XV. М.: Издательство книжного магазина «Циолковский», 2019.

Сам Сен-Мартен оценивал свои стихи невысоко [MP. № 689], к тому же они отнимали у него много сил [MP. № 77]. «Крокодил», него уникальное. Впрочем, были проекты и других беллетристических произведений, которые так и не были им осуществлены. История из криминальных сводок города Тура (молодого солдата, снимавшего жилье у пожилой пары и представившегося их сыном, они убивают после того, как берут у него крупную сумму в долг) внушила ему сюжет для драмы. Она должна была заканчиваться моралью — отец понимает, что убил своего настоящего сына. Сен-Мартен думает о ее написании, но: «я уже не в том возрасте, чтобы осуществлять подобные предприятия, живая линия [судьбы моей] слишком крепко держит меня в своих руках» [MP. № 346]. Примечательная особенность «Крокодила», чередование прозы и стихов (прозиметрум), которым написана, к примеру, «Новая жизнь» Данте, была обусловлена спецификой самой «поэмы», в которой элементы философского трактата сочетаются с любовно-приключенческим романом, не чуждым визионерству. Сен-Мартен мечтал об идеальном совмещении «стройно-логического» (de la méthode) и «страстно-увлеченного» (de l’enthousiasme). Первого компонента в его трудах хватало, а вот со вторым он побаивался переборщить, хотя лучшим аргументом против «мертвых» сенсуалистических и материалистических систем считал «живые» примеры, способные нелюбимым Сен-Мартеном философам «поддать жару» (réchauffer): «Отправляться искать жизнь нужно к самой жизни» [Saint-Martin 1807 II: 120–121]. Таким образом, философские монологи мадам Арев, обращенные к членам Общества Независимых, поучения Елеазара Ле Жанье и «назидательный рассказ одного незнакомца» для автора поэмы были так же ценны, как и оттеняющие их «занимательные» сатирические отрывки из «речи ученого оратора». Поэма дала Сен-Мартену возможность проявить себя как писателя в собственно художественных ее эпизодах. Колоритны повествования Урдека о посещении «адских» глубин Крокодила и городе Аталанта, законсервированном в чреве Крокодила и ставшем подобием «Атлантиды», и рассказ с мыса Горн. Любовная линия Урдека и Рахили даже не невинна, а буквально стерильна — мы ничего не знаем о внешности героев, вступающих в конце поэмы в брак. Однако, как раз этот сюжет Сен-Мартеном, видимо, и не мыслился «живым», будучи, также как и его платоническая связь с Беклин, образцом «правильных» отношений, заключенных на небесах, то есть идеального брака. Любые подробности этой связи, вероятно, показались бы автору «Крокодила» излишними, если не «грязными».

Главный образ и, наверное, главный герой поэмы обязан своим происхождением Египту. Конечно, египтологии в современном понимании в конце XVIII в. быть не могло, но некоторые сведения, которых было достаточно для формирования этого «астрального» образа безмерного одушевленного тела вселенной, Сен-Мартен мог получить из античных источников. Сет, противник воскресающего бога Осириса, египетское божество мрака и песчаной бури, был греками отождествлен с Тифоном, гигантом, олицетворявшим в греческой мифологии разрушительные, огненные хтонические силы, сыном Геи, богини земли, и Тартара, олицетворения глубочайшей бездны, находящейся ниже царства Аида. Гесиод опишет рождение Тифона так (Теогония. 820–828):

«После того как Титанов прогнал уже с неба Кронион, / Младшего между детьми, Тифоея, Земля-великанша / На свет родила, отдавшись объятиям Тартара страстным. / Силою были и жаждой деяний исполнены руки / Мощного бога, не знал он усталости ног; над плечами / Сотня голов поднималась ужасного змея-дракона. / В воздухе темные жала мелькали. Глаза под бровями / Пламенем ярким горели на главах змеиных огромных» [Гесиод 2001: 45].

Сведения о почитании египтянами Тифона-Сета в образе крокодила дает Плутарх (I–II вв. н. э.): «из домашних животных Тифону посвящают самое грубое — осла, а из диких — самых необузданных — крокодила и гиппопотама» (Plut. Isis. 75) [Плутарх 2006: 59]. Он сообщает даже сведения, касающиеся связи крокодила со звездным культом, для позднего Сен-Мартена немаловажные (Plut. Isis. 75):

«Так же и крокодил пользуется почетом, не лишенным убедительного основания, — ведь его называют подобием бога потому, что только у него одного нет языка, а божественное слово не нуждается в звуке <…>. И говорят, что из обитателей воды только у него одного глаза прикрывает нежная и прозрачная пленка, спускающаяся со лба, так что он видит, будучи невидимым, а это свойство присуще Первому богу. И где самка крокодила откладывает яйца, там она отмечает предел разлива Нила. Ибо откладывать в воде они не могут, далеко от воды — боятся, но так точно предугадывают будущее, что принося и обогревая яйца, они пользуются подъемом реки и сохраняют их сухими и неподмоченными. Они кладут шестьдесят яиц, столько же дней высиживают их, и столько же лет живут самые долголетние крокодилы, а это число — первое для тех, кто занимается небесными светилами» [Плутарх 2006: 84].

Сведения о почитании крокодила египтянами содержатся еще у Геродота (V в. до н. э.):

«Так вот, в иных областях Египта крокодилы считаются священными, а в других — нет, и с ними даже обходятся, как с врагами. Жители Фив и области Меридова озера почитают крокодилов священными. Там содержат по одному ручному крокодилу. В уши этому крокодилу вдевают серьги из стекла с золотом, а на передние лапы надевают кольца. Ему подают особо назначенную священную пищу и, пока он живет, весьма заботливо ухаживают за ним, а после смерти бальзамируют и погребают в священных покоях <…> Если какого-нибудь египтянина или (что все равно) чужеземца утащит крокодил или он утонет в реке, то жители того города, где труп прибило к берегу, непременно обязаны набальзамировать его, обрядить как можно богаче и предать погребению в священной гробнице. Тела его не дозволено касаться ни родным, ни друзьям. Жрецы бога [реки] Нила сами своими руками погребают покойника как некое высшее, чем человек, существо» (История. II, 69, 90) [Геродот 1972: 101, 106].

Упоминая о гигантском Фаюмском лабиринте, Геродот замечает (История. II, 148):

«О подземных же покоях знаю лишь по рассказам: смотрители-египтяне ни за что не желали показать их, говоря, что там находятся гробницы царей, воздвигших этот лабиринт, а также гробницы священных крокодилов» [Геродот 1972: 126–127].

Крокодил стал в поэме олицетворением сил зла и плоти, всеобъемлющим чревом вселенной [Фиалко 2018 б], подобным мифическому первотелу космоса, сотворенному в начале времен и подвергнутому расчленению [Франк-Каменецкий 1938]. Признающийся в конце 35-й песни в своей огненной природе, он является «адским огнем» [Rihouët-Coroze 1979: 42], «огненной рептилией, в которой воплотился змей Нахаш 63» [Guaita 1920: 407], то есть подобием Люцифера или Сатаны [Rihouët-Coroze 1962]. Определение Крокодила как объективированной «вселенской материи» [Moore 2006: 83], самогó «бога всеобщей материи» (песнь 3-я) или же одной из ипостасей его, на наш взгляд, ближе всего к тому содержанию, который вкладывал в этот образ сам Сен-Мартен. Более того, обозначение Крокодила уже на языке европейского эзотеризма конца XIX в., оформленном Элифасом Леви в середине XIX в. не без участия Сен-Мартена [Фиалко 2018а: 159–175], в качестве астрального начала низшего порядка (l’Astral inférieur) [Guaita 1920: 407] достаточно полно раскрывает содержание ключевого образа поэмы, не лишенного черно-магического ореола. Он показательно наделен определенным артиклем (le Crocodile), отраженным в ее заглавии: «тот самый, сущий Крокодил». Остальные герои с говорящими именами либо воюют на стороне Крокодила (Зыкон, Сухощавый мужчина, Дама с общественным весом), либо являются союзниками мадам Арев, главы Общества Независимых, и стоят на страже «добра» (Ле Жанье, Елеазар, Урдек и Рахиль) [Rihouët-Coroze 1979: 41]. Если мадам Арев и Ле Жанье носят имена, которые сравнительно легко прочитываются, то расшифровка значений Зыкона и Урдека более затруднительна.

Имя мадам Жоф (madame Jof) восходит к перевернутому фр. foi, «вера», поэтому в нашем переводе она стала мадам Арев (Арев — Вера). Созвучие русского имени с корнем ערב , одним из значений которого в библейском иврите было «поручиться за кого-либо», непреднамерено. Имя испанского иудея Елеазара, чьим прототипом послужил учитель Сен-Мартена Паскуалли, отца Рахили и наставника Ле Жанье, отсылает к ветхозаветному Елеазару, сыну Аарона. Он стал первосвященником после смерти отца, которого Бог лишил права увидеть Землю Обетованную (Числа 20:23–28). Герой Сен-Мартена носит, по выражению Мур, a Hebrew name revealing his connection with God [Moore 2009: 196]. Имя Елеазара, действительно, говорящее и значит буквально: «Бог (אל) помог) עזר)» — אלעזר. Имя дочери Елеазара и возлюбленной Урдека, Рахили отсылает к ветхозаветной жене Иакова и матери Иосифа (Бытие 29:6–28; 30:22–24). Станислас де Гуайта утверждал, что «Рашель» (Rachel) в «Крокодиле» — восходящее к евр. ראש־אל говорящее имя со значением «божественная основа (вершина, начало) души» (le principe divin [de l’âme]) [Guaita 1920: 407]. Имя Рахили на древнееврейском значит «овца» (רחל), однако подобное же толкование ее имени Сен-Мартеном на материале «французского» Rachel (или, вернее, Rochelle, учитывая огласовку еврейского слова rosh — «голова, начало») нельзя исключать.

Имя Седира (Sédir, а иногда, по-видимому, только из–за «небрежной орфографии» Sedir), высокопоставленного офицера парижской полиции, пытающегося спасти столицу от бунта, является анаграммой для французского слова «желание» (фр. Désir). Ключевое понятие в учении Сен-Мартена, обозначавшее силу неустанного стремления человеческой души к высшему началу, отражено в заглавии труда «Человек желания 64». Ср.: «Стучите, стучите же еще настойчивее (avec encore plus de désir) в двери града святого, не знайте ни минуты покоя, пока не дадут вам левиты приподнять завесу над святилищем вашего Бога!» [Saint-Martin 1790: 321]. «Но раз дух твой (Бога — М. Ф.) и любовь наполняют всю Землю, верно и то, что не можешь ты скрыться от глаз человека, тебя желающего (qui te désire) и тебя ищущего» [Saint-Martin 1790: 321]. Учитывая, что Сен-Мартен несколько лет состоял на военной службе офицером, не исключено, что если Елеазара он наделил чертами своего учителя де Паскуалли, то Седира, верного ученика Елеазара — своими собственными. В переводе для «Седира» был избран «французский» вариант — Ле Жанье, в русском языке также служащий анаграммой для слова «желание». Благодаря наличию во французском ряда производных от лат. sedere («сидеть, оседать») даже каламбур нового имени Седира с «лежанием» (от «лежать») воспроизводит игру слов оригинала. Ср. имя Sédir с фр. sédentaire («сидячий, оседлый»), sédiment («осадок») etc.

Имя Урдека, соратника Ле Жанье, влюбляющегося в Рахиль, который вернется из чрева Крокодила, чтобы рассказать об увиденном, «одного из числа новых Ион» [Guaita 1920: 407], с бóльшим трудом, чем имена Седира или мадам Жоф, поддается дешифровке. Интересной и правдоподобной кажется догадка, высказанная виднейшим оккультистом конца XIX-го века, членом Высшего совета мартинистского ордена Папюса и Шабосо, Станисласом де Гуайта (1861–1897) в книге «Ключ к черной магии» [Guaita 1920: 406]. Де Гуайта полагал, что Ourdeck — это транскрипция словосочетания на иврите с французским партитивным артиклем de: אורׄ d’ אש (or d’aesch), значащего «свет огня»: אורׄ («свет»), «принадлежащий», «свойственный» (de перед гласным следующего слова, то есть евр. אש aesch, «огня», превращается в d’) אש («огню»). На иврите без французского de этот смысл может быть выражен с помощью status constructus как: אוׄר אש (в значении фр. la lumière du feu) или без помощи артикля: אשאורׄ (une lumière de feu). Если эта интерпретация верна, то имя Урдека символизирует огненную действенную силу «желания», божественного пламени в человеческой душе. Урдек — своего рода двойник Ле Жанье (Желания), оба они поддерживают «благое начало» своими делами, будучи пока лишены четкого знания о высшем начале. Если Ле Жанье близок наставляющему его Елеазару, то Урдек — дочери Елеазара Рахили, в которую влюблен, и просвещающей его мадам Арев.

Имя отрицательного персонажа, вождя бунтовщиков Розона, видимо, прибывшего вместе с высоким сухощавым мужчиной из Египта (песнь 11-я) [Rihouët-Coroze 1979: 44], таит в себе немало тайн. В 95-й песне поэмы ее автор скажет, что оно «обозначает главу беззакония». Верная догадка Симоны Риуе-Короз [Rihouët-Coroze 1979: 44] и Фабьены Мур [Moore 2009: 196], что Roson — это анаграмма для фр. sonor[e] («звонкий, звучный»), похоже, не исчерпывает всю глубину смысла, Сен-Мартеном вложенного в имя Розона. На наш взгляд, при анализе этого имени полезно всегда помнить близкое по звучанию фр. Raison («рассудок, ум, причина, основание etc.»), рассматривая roson как его искажение («ложный разум, ложно руководящий»). Это не значит, что в имени Розона не могло быть заложено отрицательное значение шумной и громкой аляповатости дьявольской игры, контрастирующей с постоянной «мягкой заботой» (песнь 52-я) первопричины о человеке. Вспомним, что Провидение, согласно Сен-Мартену, «любит идти тайными путями (dans des voies cachées) и тайны свои являть только в облачном тумане (sous des nuages) [Saint-Martin 1795: 77, 79], тогда как духам, творящим зло, «понятны исключительно движения грубые и шумные» (песнь 81-я). Из понятия «зычности», свойственной «ложному» закону (raison), и родилось имя этого персонажа в переводе — Зыкон. Два главных отрицательных героя наряду с Розоном, некие «дама с общественным весом» (femme de poids) и «высокий сухощавый мужчина» (grand homme sec), вообще не удостоены имен, вероятно, по той же причине, по которой в конце 79-й песни поэмы автор не пишет слово grimoire — дабы не называть зло по имени. Вообще Зыкон «без царя в голове» — скорее орудие в руках этих двоих [Rihouët-Coroze 1979: 44], и то, что у него в отличие от них имя есть, неслучайно. «Высокий сухощавый мужчина», повествующий о своем добром воспитании и последующей измене материнским заветам и увлечении «темными» науками (песнь 48-я), заставляет вспомнить «великого аскета, спиритуалиста и филантропа» из «Трех разговоров» Владимира Соловьева, книги не менее загадочной, чем «Крокодил». Теодицея Сен-Мартена основывалась на представление о зле как лишенном онтологического статуса («Я царствую только в ничто», — заметит высокий сухощавый мужчина в песне 49-й) добре, которое по своей воле и на свою беду не пошло «дорогою истины». Если прототип «влиятельной дамы» (был ли он?) определить сложно, то образ «высокого сухощавого мужчины», согласно догадке Робера Амаду [Amadou 1979: 15], навеян был Сен-Мартену одним из ненавистных ему «шарлатанов», знаменитым графом Калиостро, обычно отождествляемым с итальянским авантюристом Джузеппе Бальзамо (1743–1795). Калиостро, который считался основателем «египетского масонства» [Кузьмишин 2011], был идеальным кандидатом на роль отрицательного героя. Учитывая, что Египет для Сен-Мартена был одним из центров древнейшей «астральной» религии [Фиалко 2018a: 191], то есть искажения «божественной книги» грехопадшим человеком [Saint-Martin 1775: 246–255], этот египетский колорит, объединяющий гостя из египетского Мемфиса Крокодила, с влиятельной дамой и высоким сухощавым мужчиной, а также Розоном, стал знаковым для сил зла. В некотором роде зло в поэме — феномен египетский, и ex oriente для позднего Сен-Мартена не lux, а, напротив, tenebrae. Концентрацией этой мифологической «тьмы», противоположной «свету» монотеистической религии, стал образ Крокодила.

Вопрос о времени действия поэмы должен рассматриваться отдельно, так как ее сюжет многопланов. Время действия первых песен поэмы, рассказа с мыса Горн — 1740 г., военное столкновение на Карибах Англии и Франции. Революционные события в Париже, саму «войну добра и зла, случившуюся в царствование Людовика XV», стоит отнести на основе ряда реалий поэмы к концу 1760-х — началу 1770-х гг., то есть последним годам продолжительного правления Людовика XV, длившегося с 1715 до 1774 г., года смерти короля. Этот период согласуется с возрастом мадам Арев, родившейся в 1743 г., которой тогда еще не было тридцати, и другими реалиями поэмы, в частности, выходом трудов Фрере, а также к словам Крокодила, подытоживающим царствование Людовика в песне 35-й. Важным рубежом, terminus post quem, может служить открытие в 1767 г. Хлебного Рынка, располагавшегося на месте нынешней Торговой биржи [Rihouët-Coroze 1979: 37].

В 1962 г., более чем через полтора века после смерти Сен-Мартена, вышло «второе издание» его поэмы под редакцией Робера Амаду. Публикация «Крокодила» на русском языке позволит читателю познакомиться с этим уникальным художественно-философским произведением, далеко выходящим за рамки привычного «эзотеризма», более того, в чем-то не чуждым даже «антиоккультному» пафосу. Не принадлежа к числу «восхищенцев» (А. Платонов) Сен-Мартена или «мартинистов», о которых он сам еще при жизни говорил только в третьем лице, осмелимся заметить, что поэма «Крокодил» является книгой, крайне недооцененной — далеко не только благодаря «осуществившимся пророчествам» из ученого курса Крокодила в песне 35-й [Rihouët-Coroze 1979: 60]. Мы стремились снабдить текст «Крокодила», полный множества аллюзий, а подчас и сознательных мистификаций, справочным аппаратом, соблюдая баланс между современными исследованиями о тех или иных темах, всплывающих в поэме, с одной стороны, и произведениями того времени, важными для формирования взглядов самого Сен-Мартена, с другой. За все возможные ошибки или неточности в пояснениях несем ответственность только мы. Если примечания сделают поэму более понятной читателю, дав ему почувствовать, почему она была своему автору так дорога, наша задача была выполнена. Он сам верно отмечал, что без понимания философских оснований «Крокодила», эта поэма от глаз посторонних надежно сокрыта, что делало необходимым рассмотрение учения Сен-Мартена. Мы намеренно оставляли в стороне явную перекличку его мыслей с последующей традицией религиозной философии вплоть до нашего времени. Удивительно много созвучного им можно найти в книгах и выступлениях двух выдающихся, недавно ушедших мыслителей — Г.С. Померанца (1918–2013) и З.И. Миркиной (1926–2018) — хотя речь идет, естественно, не о заимствовании, а о внутреннем родстве. При чтении «Крокодила», как и всех трудов Сен-Мартена, полезно помнить его завет:

«Те, кто наделены душой, одалживают моим книгам то, чего у них нет. Те, кто мои работы читают, ни йоты ее ни тратя, отказывают им даже в том, что у них есть» [MP. № 1093].

(1) Здесь и далее сокращения MP с последующей цифрой отсылают к дневнику Сен-Мартена «Мой портрет», который насчитывал 1137 главок в авторской рубрикации. Он был опубликован посмертно в трех разных изданиях.

Библиография

Amadou R. Preface // Saint-Martin de L.C. Le Crocodile. Paris: TriadesÉditions, 1979. P. 9–25.

Caro E.-M. Du mysticisme au XVIIIe siècle: essai sur la vie et la doctrine de Saint-Martin. Paris: L. Hachette, 1852.

Gence J. B.M. Notice biographique sur Louis-Claude de Saint-Martin, ou le philosophe inconnu. Paris: Migneret, 1824.

Guaita de S. La clef de magie noire. Paris: Henri Durville, 1920.

Moore F. The Crocodile Strikes Back: Saint Martin’s Interpretation of the French Revolution // Eighteenth Century Fiction. 2006. Vol. 19. N. 1–2. P. 71–97.

Moore F. Prose Poems of the French Enlightenment: Delimiting Genre. Farnham: Ashgate, 2009.

Pérennès J.B. Saint-Martin (Louis-Claude de) // Feller F.-X. Biographie universelle / Pérennès J. B. T. 11. Paris: Gautier frères et Cie, 1834. P. 216–218.

Rihouët-Coroze S. Qui est le Crocodile, Lucifer ou Satan? // Triades. 1962. Vol. 10. N. 1. P. 43–58.

Rihouët-Coroze S. Analyse du “Crocodile”// Saint-Martin de L.C. Le Crocodile. Paris: Triades-Éditions, 1979. P. 27–61.

Sainte-Beuve C.-A. Causeries de lundi. Tome X. Paris: Garnier frères, 1854.

Saint-Martin de L.C. Des Erreurs et de la Verité. Edimbourg, 1775.

Saint-Martin de L.C. Lettre à un ami ou Considérations politiques, philosophiques ou religieuses sur la Révolution française. Paris: J.B. Louvet, 1795.

Saint-Martin de L.C. Oeuvres posthumes. T. 1–2. Tours: Letourmy, 1807.

Гачев Г.Д. Национальные образы мира. Америка в сравнении с Россией и славянством. М.: Раритет, 1997.

Гесиод. Теогония (пер. В. Вересаева) // Полное собрание текстов / В.Н. Ярхо, О.П. Цыбенко. М.: Лабиринт, 2001. С. 20–51.

Кузьмишин Е.Л. Калиостро и египетское масонство: миф и реальность // Мистико-эзотерические движения в теории и практике. «Тайное и явное»: многообразие репрезентаций эзотеризма и мистицизма. Материалы 4-ой международной научной конференции, 2–4 декабря 2010 г. / Отв. ред. С.В. Пахомов. СПб: РХГА, 2011. С. 129–141.

Плутарх. Об Исиде и Осирисе / Пер. Н.Н. Трухиной // Исида и Осирис. М.: Эксмо, 2006. С. 7–108.

Фиалко М.М. Метафизика европейского эзотеризма: опыт исследования троичных структур. СПб: РХГА, 2018.

Фиалко М. М. «Во всем этом огромном колоссе не было и одной унции живой плоти»: розенкрейцерский образ из сатир Боккалини и «Крокодил» Сен-Мартена // XXVII Шекспировские чтения 2018: Сборник аннотаций докладов. М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та, 2018. С. 125–126.

Франк-Каменецкий И.Г. Адам и Пуруша. Макрокосм и микрокосм в иудейской и индийской космогонии // Памяти академика Н.Я. Марра (1864–1934) / И.И. Мещанинов. М., Л.: Изд-во АН СССР, 1938. С. 458–476.

Добавить в закладки