В мире усиливается напряжение. В Германии всё громче обсуждают возвращение военного призыва, а в Украине людей насильно мобилизуют с улиц, отправляя на фронт. Одновременно Израиль и США наносят удары по Ирану, а Россия продолжает жертвовать своими солдатами в ходе войны. Появляются тревожные сообщения об убийстве Хаменеи, похищении Мадуро и угрозах в адрес Гренландии. На этом фоне Европа ускоренно перевооружается, а по миру прокатываются волны протестов, отражая растущее недовольство глобальной политикой.

Такая картина невольно возвращает к словам Ленина о том, что капитализм «перешёл в свою последнюю стадию — империализм». Хотя и сами большевики не были чужды экспансии и насилию, их анализ глобальной динамики имел определённую точность.

Сегодня мир всё больше напоминает пороховую бочку. Великая война может быть уже не за горами — а может, она уже началась, просто расползлась по разным регионам. Пока что обеспеченные жители Европы могут позволить себе не ощущать её полной силы, но вопрос лишь в том, как долго это продлится.

На этом фоне левое движение переживает глубокий раскол. Война в Украине и события в Секторе Газа разделили левых на противостоящие лагеря сильнее, чем любой другой недавний конфликт. В Германии это проявляется особенно остро. Представители движения antideutsche («антинемцы») открыто поддерживают Украину и Израиль, тогда как пропалестински настроенные «красные» — от троцкистов и маоистов до различных направлений новых левых — занимают противоположную позицию.

Существует и третий сегмент — те, кого называют «красно-коричневыми». Они участвуют в акциях с лозунгами вроде «остановите войну против России», а за ними следуют призывы к «миру с Россией», но «без НАТО, ЕС и Мерца», канцлера Германии.

Наконец, отдельная категория антивоенных активистов исходит из убеждения, что мир в Европе возможен не через войну, а через диалог. На первый взгляд это разумная позиция. Но диалог между Украиной и Россией при посредничестве США ведётся уже не первый год и пока не даёт ощутимых результатов, подтверждая сложность достижения стабильного мира.

Именно на этом лагере антивоенных активистов стоит остановиться подробнее. Несмотря на схожесть декларируемых позиций, он внутренне разделён по ряду линий. Условно можно выделить несколько групп:

Маргинальная позиция — те, кто утверждает, что Россия обороняется от НАТО, а Украина выступает проводником американского империализма.

Условно прагматическая позиция — активисты, осуждающие российскую агрессию, но считающие, что Украина должна согласиться на условия Кремля ради мира.

Последовательный пацифизм — те, кто осуждает все стороны конфликта и выступает за отказ от насилия в принципе.

Пацифизм традиционно глубоко укоренён в левом движении: без него сложно представить его идеологию. Но проблема в том, что мы живём в эпоху войн и одних лозунгов недостаточно.

В мире, где существуют крупные империалистические державы и авторитарные режимы, разворачивающие войны ради передела сфер влияния под громкими лозунгами вроде «Сделаем Америку снова великой» или «защиты русскоязычного населения», морального осуждения мало. Пацифистские лозунги звучат всё громче, одновременно усиливается и милитаризация, что создаёт напряжённый контраст между идеалом и реальностью.

Здесь возникает ключевой вопрос: что может противопоставить этому левое движение, кроме общих призывов к миру?

Пацифизм, сведённый к лозунгам, бессилен перед лицом государств, обладающих армиями, ресурсами и политической волей к ведению войны. В таких условиях он рискует превращаться либо в наивную позицию, игнорирующую реальность насилия, либо в удобную риторику, которой пользуются разные силы, в том числе оправдывающие агрессию.

Отсюда растёт внутреннее напряжение внутри самого левого движения. Одни настаивают на безусловном отказе от насилия как принципе, другие — на необходимости сопротивления, включая вооружённое, если речь идёт о защите от агрессии. Третьи занимают промежуточную позицию, но часто оказываются в политической изоляции, не предлагая ясного ответа на вопрос о том, как должен быть достигнут мир.

В итоге левое движение сталкивается с фундаментальным противоречием: как оставаться верным антимилитаризму и одновременно не игнорировать реальность войны, где отказ от сопротивления может означать лишь победу сильнейшего.

Поборники рабочей борьбы — особенно анархо-синдикалисты и марксисты — призывают рабочий класс не платить ни рубля (гривны, евро) на войну и активно ей противостоять. На практике же сам рабочий класс нередко становится одной из самых активных опор военной политики.

На это противоречие ещё в XIX веке обращали внимание классики. Так, Фридрих Энгельс в письме к Карлу Каутскому от 12 сентября 1882 года писал:

«Вы спрашиваете, что думают английские рабочие о колониальной политике? То же самое, что они думают о политике вообще. Здесь нет рабочей партии, есть только консервативные и либеральные радикалы, а рабочие преспокойно пользуются вместе с ними колониальной монополией Англии и её монополией на всемирном рынке».

Рабочий класс далеко не всегда выступает как антивоенная сила, часто встроен в систему, извлекая из неё пусть и ограниченные, но реальные выгоды — даже тогда, когда эта система ведёт войны.

Схожее противоречие проявляется и в национально-освободительной борьбе. Идеализирующие палестинское движение сторонники нередко поддерживают одни страны, но отказывают в праве на такую же борьбу другим. Пропалестинские активисты, например, часто осуждают сторонников Украины, не признавая за украинцами права на собственное сопротивление.

В результате возникает парадокс: национально-освободительные движения одних народов поддерживаются, в том числе тех, что называют себя «националистическими», а аналогичные стремления других объявляются «фашизмом». Иногда это доходит до отрицания права на самоопределение даже для собственного народа.

Ещё более ста лет назад украинский социалист-федералист Михаил Драгоманов⁠ отмечал:

«Эти странные интернационалисты не замечают, что вместо человечества — тем более социалистического — они подсовывают нам государство аристократическое, буржуазное и бюрократическое, а значит неизбежно и национальное. При этом они ведут космополитическую проповедь против “национализма”, направленную не против тех, кто угнетает другие народы, а против тех, кто защищается от этого давления».

Драгоманов считал, что многие русские социалисты искажённо восприняли формулу Интернационала «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — как призыв: «пролетарии всех народов, подвластных русскому государству, обрусевайтесь!». При этом сам он не был националистом. В «Листах на Наддніпрянську Україну» он прямо писал: «мы отвергаем не национальности, а национализм — особенно тот, который противопоставляет себя человечности и космополитизму».

За прошедшее время мало что изменилось. Например, сайт⁠ «Коммунистической организации» Германии — небольшой группы, декларирующей приверженность марксизму-ленинизму — демонстрирует явное предпочтение государственным структурам России. В материалах организации активно ссылаются на Коммунистическую партию Российской Федерации и Левый фронт, игнорируя голоса из Украины.

При этом организация последовательно поддерживает Иран, смягчает или оправдывает действия ХАМАС в Секторе Газа, резко критикует НАТО и воспроизводит нарратив о «прокси-войне» альянса против России на территории Украины. Подобная позиция не ограничивается одной организацией. Под видом последовательного пацифизма фактическое оправдание агрессии и игнорирование авторитарной политики России можно встретить и у других групп.

Международный социалистический веб-сайт — медиаресурс, связанный с небольшой троцкистской организацией — последовательно продвигает интерпретации, ставящие под сомнение ответственность России за военные преступления в Украине. В частности, резня в Буче описана как недостоверная или как элемент информационной кампании, направленной на эскалацию конфликта.

При этом подобные оценки сопровождаются декларациями о пацифизме и формальным «осуждением режима» Путина, что создаёт внутреннее противоречие между заявленными принципами и фактической политической позицией. Одновременно позиции ресурса по палестинскому движению носят однозначно положительный характер. События 7 октября 2023 года, когда боевики ХАМАС, включая Народный фронт освобождения Палестины, совершили нападения, сопровождавшиеся массовыми убийствами гражданских лиц в Израиле, в материалах сайта интерпретируются как «восстание народных масс».

Дополнительно утверждается, что ХАМАС обладает поддержкой миллионов палестинцев, что используется как аргумент в пользу его политической легитимности. При этом прямое осуждение убийств мирных жителей отсутствует, что вновь подчёркивает разрыв между декларируемым пацифизмом и фактической интерпретацией насилия.

Многие левые оказываются в ловушке специфической интерпретации пацифизма. Лозунги мира часто соседствуют с поддержкой тех военно-политических сил, которые воспринимаются как «прогрессивные» или «антиимпериалистические», создавая внутреннее противоречие между заявленными принципами и практической позицией.

Схожие противоречия проявляются и в позиции Марксистско-ленинской партии Германии (MPLD) — открыто сталинистской и ортодоксальной организации, иногда обвиняемой в антисемитизме (эти обвинения не разделяются мной). Партия выступает против общей угрозы войны, империалистических конфликтов и милитаризации общества, отвергая идею создания профессиональной армии в Германии и придерживаясь последовательного пацифизма.

Однако уже в программе MPLD содержится требование отменить эмбарго на поставки оружия революционно-освободительным движениям, что создаёт явное противоречие. Ещё более заметным оно становится при оценках современных событий. Развёртывание российских войск на Донбассе 22 февраля 2022 года партия охарактеризовала⁠ как «частично спровоцированное действиями Украины», добавляя, что президент США Байден «фактически раздул войну». Подобные формулировки размывают субъектность и суверенитет Украины, представляя её скорее как арену противостояния между НАТО и Россией, чем как самостоятельного участника событий.

Когда Германия начала поставки оружия Украине для защиты от российской агрессии — что с точки зрения логики партии могло бы интерпретироваться как поддержка освободительной борьбы — MPLD расценила⁠ эти действия как проявление «германского империализма».

На подобную проблему двойных стандартов в прошлом обращал внимание Джордж Оруэлл, ветеран гражданской войны в Испании против Франсиско Франко. В октябре 1941 года, в тексте «Ни одного праведного», он отмечал, что пацифизм «вставляет палки в колёса британской военной машине» и, следовательно, в условиях той войны объективно играет на стороне нацистской Германии. Оруэлл подчёркивал асимметричность явления: если говорить условно, «немецкий пацифизм», при его наличии, действовал бы в пользу противников Германии — Великобритании и СССР.

Тем самым Джордж Оруэлл показывал, что пацифизм не является нейтральной позицией вне политики: его эффект зависит от конкретного контекста и может различаться в противостоящих обществах. Завершая свою мысль, он указывал, что в странах, где сохраняются элементы демократии, пацифизм имеет больше возможностей для действия — и именно поэтому способен эффективнее ослаблять их, чем противостоять авторитарным режимам.

Когда Германия в 1939 году напала на Польшу, лидер французских социалистов Марсель Деа — ветеран Первой мировой войны и убеждённый пацифист — при формальном осуждении нацизма заявлял, что «французские рабочие и крестьяне не должны проливать свою кровь за чужое дело». Парадоксально, но именно на почве этого пацифизма началась его постепенная переориентация на сближение с гитлеровским Рейхом: бывший социалист, некогда связанный с традицией Жана Жореса, в итоге пришёл к откровенно коллаборационистским и фашистским позициям.

Немаловажно и то, что значительная часть французской левой, включая профсоюзную среду, рассматривала надвигающуюся войну как «империалистическую» — в духе Циммервальда. Это порождало антибританские настроения, усиливало пацифизм и подпитывало отказ от участия в «войне за буржуазные интересы». В условиях военного краха Франции подобная логика у части левых трансформировалась в готовность к сотрудничеству с оккупационным режимом. Показателен пример коллаборационистской газеты L’Atelier, редакция которой в значительной степени формировалась из бывших социалистов и деятелей профсоюза CGT.

Разумеется, далеко не все они были сторонниками нацизма, и сама CGT не была однородной: многие её члены участвовали в Сопротивлении. Однако сам факт остаётся: определённая линия внутри французского рабочего движения — сочетание пацифизма, антиимпериалистической риторики и недооценки нацистской угрозы — объективно способствовала политическому параличу и, в конечном счёте, поражению Франции.

В бельгийском контексте аналогичную траекторию демонстрировал Хендрик де Ман. Некогда очарованный Марксом социалист, он участвовал в социалистическом движении и был одной из заметных фигур европейского ревизионистского марксизма. В период межвоенного кризиса де Ман выдвинул «план труда», стремясь к преобразованию капитализма через государственное планирование.

Позднее, заняв пост советника короля Леопольда III, он рекомендовал не втягивать Бельгию в надвигающуюся войну, исходя из пацифистских и умиротворительных соображений. После оккупации Бельгии он приветствовал «низложение парламентского режима и капиталистической плутократии» и фактически поддерживал Гитлера.

Не стоит забывать и о том, что милитаризм может быть не только «коричневым», но и «красным», и даже «чёрным». В Центральной Азии большевики под красным знаменем — в том числе в составе Черняевского полка Красной армии Туркестанской Советской Республики, названного в честь царского генерала Михаила Черняева, завоевателя Туркестана — вели вооружённую борьбу против местных властей.

Терри Мартин, автор книги «Империя позитивных действий: нации и национализм в СССР, 1923–1939», отмечал, что «советский режим унаследовал и в значительной степени продолжил практики царской колониальной администрации».

В частности, под идеологическим лозунгом «мировой революции» большевистское руководство допускало и поощряло внешнюю экспансию. Так, в ходе советско-польской войны 1920 года Ленин прямо указывал на необходимость использования военной силы для распространения советской власти. На IX Всероссийской конференции РКП (б) он заявлял:

«Мы решили использовать наши военные силы, чтобы помочь советизации Польши».

В то же время важно подчеркнуть, что в данном конфликте не только советская сторона проявляла экспансионистские устремления. Польское руководство также преследовало собственные территориально-политические цели, стремясь восстановить границы Речи Посполитой.

Мне могут возразить, что большевиков нельзя называть империалистами в силу их внешнеполитической идеологии: их программа строилась на принципах интернационализма и права наций на самоопределение, а их приход к власти якобы способствовал освобождению «угнетённых народов» и классов.

Однако сам Ленин признавал, что новый советский государственный аппарат во многом унаследовал структуры прежней имперской системы. Он писал, что этот аппарат «заимствован нами от царизма и только чуть-чуть подмазан советским миром».

В этом контексте он также подчёркивал, что формальное право на выход из союза может оказаться фиктивным:

«…свобода выхода из союза, которой мы оправдываемся, окажется пустой бумажкой, неспособной защитить российских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ».

Спустя двадцать лет в уже независимой Польше анархо-синдикалисты, участвовавшие в защите страны от вторжения нацистской Германии и даже создававшие собственные вооружённые формирования, подчинённые главнокомандующему польского государства (что отчасти напоминает ситуацию с современными украинскими анархистами), выдвигали требования «восстановления довоенных границ Польши на востоке» — то есть фактически поддерживали повторную польскую оккупацию Западной Украины, Беларуси и Литвы.

В Испании анархисты допускали применение силы против сепаратизма, что означало возможность подавления попыток выхода регионов из состава Испании. В Мадриде Национальное собрание CNT приняло резолюцию против «националистов-сепаратистов», заявив о поддержке «федералистической системы», которая должна распространиться сначала на Европу, а затем на весь мир. Формально речь шла о всеобщей федерации равноправных народов.

Однако в документе содержалось существенное ограничение: не всякая общность автоматически признаётся самостоятельным субъектом. Фактически право считаться «страной» ставилось в зависимость от самой CNT, а непризнанные территории должны были входить в федерацию лишь опосредованно — через другие государства.

Таким образом, провозглашённый принцип равенства вступал в противоречие с практикой ограничения самоопределения и допуска принуждения.

Эти страницы истории левые не любят вспоминать. Однако проблема никуда не исчезла: как и тогда, сегодня многие, рисуя на билбордах лозунги «Война войне!», на деле стремятся не к устранению самой логики войны, а к замене одной армии другой и одной войны — другой.

И в этом проявляется ещё одно противоречие: отношение к конфликтам часто определяется не столько принципами, сколько политической окраской сторон. Будь Украина «красной», возможно, значительная часть тех же людей защищала бы её с тем же рвением, с каким сегодня поддерживаются другие государства, ассоциируемые с «антиимпериалистическим» лагерем (Куба, Венесуэла, часто КНДР).

Международный социалистический веб-сайт, позиционирующий себя как продолжение идей Льва Троцкого, фактически игнорирует важный аспект его политического наследия: Троцкий не придерживался абстрактного или «нейтрального» пацифизма.

Так, во время итало-эфиопской войны он критиковал пацифистские позиции внутри Лейбористской партии, где подобные настроения были широко распространены, в том числе среди части троцкистов. На фоне агрессии Италии против Эфиопии император Хайле Селассие I обращался к мировому сообществу, говоря о «нарушении международных обязательств и агрессии против эфиопского народа» и предупреждая: «сегодня жертва мы, завтра — вы».

В этом контексте Лев Троцкий настаивал, что борьба против агрессора необходима, даже если она совпадает с интересами других империалистических держав.

Исторические параллели с современными событиями всегда можно провести. Однако ключевой момент заключается в том, что левое движение издавна испытывало внутренний раскол по вопросам войны и пацифизма. В период Первой мировой войны этот раскол был особенно наглядным, но аналогичные противоречия проявлялись и во время Второй мировой. Современное левое движение во многом продолжает эту давнюю «традицию», часто оставаясь без ясного ответа на вызовы насилия и милитаризма.

Так, в 1939 году Британская коммунистическая партия призывала к миру с Германией и рекомендовала не «эскалировать конфликт». Коммунисты активно агитировали за скорейшее установление мира, аргументируя это тем, что война носит империалистический характер и что обе стороны конфликта не являются друзьями рабочего класса. Лишь после нападения Гитлера на СССР партия резко изменила курс и начала поддерживать войну против Германии.

Как известно, пацифистские призывы к миру тогда не смогли остановить Гитлера. Чем больше международное сообщество прощало ему агрессивные действия, тем сильнее они проявлялись. Аналогичная ситуация произошла в 2014 году: мировое левое сообщество фактически простило Путину аннексию Крыма и войну на Донбассе. В итоге это привело к полномасштабному вторжению в 2022 году.

Очевидным могло бы показаться, что после всех ошибок нужно поддерживать Украину и Европейский Союз в противостоянии с Россией. Однако это крайне сложный вопрос, выходящий за рамки левого движения. Европейский Союз — это не только права и свободы, поддержка уязвимых групп, но и бюрократия, ксенофобные настроения в обществе и капитализм, стремящийся извлечь выгоду из любого конфликта. Это не только проукраинский Макрон, но и пророссийский Орбан.

Украина тоже переживает непростую политическую ситуацию. Чем больше произвола со стороны правительства, тем меньше у населения, включая военных, мотивации защищать страну. Эта проблема напрямую влияет на способность государства противостоять внешней угрозе.

Анархо-коммунист Дмитрий Петров, погибший с оружием в руках под Бахмутом, в своём тексте «Четыре месяца в Антиавторитарном взводе в Украине» отмечал, что анархисты не могли и не могут вести вооружённую борьбу отдельно от государственной армии в современных условиях. По его словам, анархисты в Украине недостаточно организованы и не располагают ресурсами, чтобы всерьёз претендовать на формирование независимой вооружённой силы. При этом Петров подчёркивал, что интересы украинского государства и общества сегодня совпадают лишь в одной задаче — отражении зверской агрессии, но не во множестве других сфер.

Однако весной 2023 года Дмитрий Петров вместе с несколькими другими анархистами получил разрешение на создание собственного анархического подразделения. Этот проект оборвался трагически — гибель Петрова положила ему конец.

Очевидно, что дилемма между милитаризмом и пацифизмом проявляется не в красивых словах, а в конкретных политических действиях. Пацифизм в условиях войны без поддержки беженцев, с требованием одностороннего разоружения или капитуляции, оказывается столь же бессилен, как и вооружённая защита общества — если при этом не осуждается политический произвол правящих классов, с защитой тех, кого государство принуждает «отдать священный долг».

Требования прекратить поставки оружия Украине не приведут к миру, даже если это будет на выгодных Кремлю условиях. На практике это означает, что украинские военные — в основном обычные рабочие с семьями и детьми — будут вынуждены сражаться с устаревшим оружием и плохим снаряжением, что резко повышает риск гибели. Ситуация отличается от российской, где вооружённые силы в основном состоят из контрактников и «добровольцев», людей, которые зачастую сознательно выбрали военную службу.

Так, согласно расследованию BBC News Russian и Медузы, по открытым данным по состоянию на начало 2026 года, среди подтверждённых по именам погибших российских военнослужащих только примерно 8,8 % были мобилизованы. Это значит, что из тех, чьи имена удалось установить, менее 1 из 10 погибших — мобилизованный. Разумеется статистика неполная, и это нужно учитывать.

Причины, по которым россияне подписывают контракт, хорошо изучены: они связаны с экономическим неравенством между регионами и восприятием войны как возможного социального лифта. При этом у них хотя бы остаётся выбор, в отличие от украинских мужчин, для которых мобилизация почти полностью исключает возможность отказаться, что делает их ситуацию куда более жёсткой и рискованной.

Человеческий гуманизм по отношению к мобилизованным солдатам агрессивной войны и левый пацифизм, утверждающий, что они «такие же рабочие», вовлечённые в мясорубку, понять можно. Но можно ли по-настоящему понять наступление солдат Вермахта — примерно 1,3  млн призывников и 2,4  млн добровольцев — когда от их бомб и снарядов остаются лишь разрушенные города и руины?

В отличие от солдат, которых мобилизовали и лишили выбора, большая часть вооружённых сил России к началу войны вступила добровольно. Это означает, что они сознательно участвовали в агрессивной войне, и, даже если часть делала это из социальных или экономических стимулов, моральная ответственность остаётся.​ Бомбёжки, артиллерийские обстрелы, разрушение городов, массовые убийства мирного населения — это не просто участие в боевых действиях, а действия, которые создают страдания невинных людей.

С точки зрения человеческого гуманизма можно понять мотивы: страх, давление, желание карьеры или выжить. Но моральное оправдание их действий практически невозможно, потому что последствия войны — это сознательное участие в агрессии.

История знает ряд успешных пацифистских кампаний: ненасильственное сопротивление против британского правления в Индии под руководством Махатма Ганди, а также Движение за гражданские права в США, связанное с именем Мартином Лютером Кингом. Однако в условиях войны между Россией и Украиной подобные практики оказываются значительно менее эффективными. Это связано с тем, что ненасильственные методы лучше работают против режимов, сохраняющих хотя бы элементы демократии или зависящих от общественного мнения, и гораздо хуже — против жёстких авторитарных систем.

На оккупированных территориях Украины (Херсон, Мелитополь) действительно наблюдались протесты и отказ от сотрудничества с администрацией, что временно замедлило интеграцию этих территорий. Однако репрессии быстро подавили такие формы сопротивления — аналогично тому, как были нейтрализованы антивоенные протесты 2022 года в России. Подобная тактика может давать краткосрочный эффект, но практически не масштабируется в условиях системного насилия.

Другие формы активного пацифизма также демонстрируют ограниченную эффективность. Массовый отъезд после мобилизации, уклонение от службы снижают мобилизационный ресурс, но не оказывают решающего влияния на ход войны. Экономическое давление — санкции против России и уход иностранных компаний — ослабляет экономику, однако сопровождается адаптацией (в том числе через параллельный импорт) и переносом издержек на население. Правозащитная и юридическая деятельность способствует делегитимации правящих элит, но практически не влияет на динамику боевых действий.

Но какой может быть выход из этой ситуации? Что делать, когда пацифизм оказывается бессилен, «антиимпериализм» превращается в выбор лагеря, а левое движение расколото? И как сохранить моральную позицию, если отказ от войны не работает, а милитаризм ведёт к катастрофе?

Возможный ответ — в отказе от абстрактных схем и переходе к анализу конкретных ситуаций. Это означает признание факта агрессии там, где она есть (например, в случае России против Украины), и поддержку права на самооборону (если режим сохраняет хоть какие-то элементы демократии) — при одновременной критике всех форм империализма, включая политику НАТО, ЕС и собственных государств. Такой подход позволяет выйти за пределы «нейтрального пацифизма»: речь идёт не о мире любой ценой, а о стремлении минимизировать насилие без принуждения жертвы к капитуляции.

Поддержка левых партий, борьба против военной пропаганды и «патриотического консенсуса», отстаивание социальных прав — всё это остаётся важным, но в условиях войны действует медленно и ограниченно.

Поэтому неизбежно приходится признать: сопротивление может быть необходимым, даже если оно далеко от идеала. Отказ от войны не равен нейтральности — а нейтральность в ряде случаев лишь играет на руку агрессору.

Однако из этого не следует, что любая форма сопротивления автоматически оправдана. Поддержка самообороны не должна означать отказ от критики тех, кто ведёт войну от имени этой обороны. Даже в условиях внешней агрессии государство остаётся способным к злоупотреблениям — ограничению прав, подавлению и эксплуатации. Игнорирование этого ведёт к подмене одной некритичной позиции другой.

Поэтому задача заключается в удержании двойной перспективы: одновременно противостоять агрессии и не растворяться в логике военного лагеря. Это означает поддержку людей, а не государств как таковых — солидарность с теми, кто страдает от войны, будь то беженцы, гражданское население или те, кто вынужден участвовать в боевых действиях.

В конечном счёте речь идёт о том, чтобы не потерять способность к критическому мышлению и моральной оценке в условиях, когда сама реальность подталкивает к упрощённым решениям. Мир вряд ли может быть достигнут быстро, но от того, какие принципы сохраняются в процессе, зависит, каким он окажется после окончания войны.

Наконец, необходимо признать, что универсального и «чистого» решения не существует. Любая позиция в условиях войны сопряжена с противоречиями и рисками. Но отказ от поиска сложных ответов в пользу простых лозунгов — будь то «мир любой ценой» или «победа любой ценой» — лишь воспроизводит ту же самую логику насилия.

Отдельно следует отметить, что примеров гуманитарной (подчеркну: не военной) солидарности со стороны левых в Западной Европе немало. Тем не менее поддержка Украины со стороны этих же кругов зачастую оказывается значительно более ограниченной по сравнению с той, которую получают другие жертвы военной агрессии — например, курды или палестинцы.

В случае с Палестиной такая асимметрия во многом объяснима: Европейский союз в целом занимает более произраильскую позицию, и потому значительная часть помощи палестинцам действительно ложится на плечи гражданских активистов. Однако этим различия не исчерпываются.

Проблема, по-видимому, глубже и связана с определённой оптикой восприятия. Значительная часть западных левых по-прежнему склонна рассматривать мировую политику преимущественно через призму противостояния с США и НАТО, что затрудняет адекватное восприятие конфликтов, не укладывающихся в эту схему. В результате США продолжают мыслиться как главный архитектор мирового порядка, НАТО — как ключевое зло, а сама политическая повестка нередко сводится к оппозиции «мейнстриму», даже тогда, когда реальность оказывается сложнее подобных бинарных моделей.

Украинские анархисты и их инициативы сталкиваются с серьёзной критикой в Европе. Их нередко называют «национал-анархистами» из-за использования национальной символики — причём подобные обвинения часто исходят от людей, которые сами активно используют политическую символику других конфликтов, в частности размахивают палестинскими флагами и носят арафатки, одновременно осуждая, например, вышиванки. Их также упрекают в «провоенности» за участие в войне, которую многие из них не выбирали.

При этом значительная часть их деятельности остаётся в тени. «Коллективы солидарности» занимаются не только обеспечением военных нужд, как это часто упрощённо представляется, но и ведут масштабную гуманитарную работу. Уже в феврале 2023 года они организовали первую поездку в Лиман, доставив местным жителям тёплую одежду, обогреватели, зарядные устройства и другие необходимые вещи.

После разрушения Каховской ГЭС 6 июня 2023 года представители «Коллективов солидарности» прибыли в Никополь, где закупили питьевую воду для профессионального училища и привезли крупные ёмкости для её хранения. Кроме того, они осуществляли гуманитарные миссии в Кривом Роге, Доброполье, Купянске и других городах, поддерживая мирное население в прифронтовых и пострадавших регионах.

Организацию «Соціальний рух» также нередко обвиняют в «национализме», а её деятельность сводят к упрощённому представлению об «агитации среди западных левых в поддержку Украины». В их адрес звучат обвинения в «соглашательстве» и «реформизме».

Однако такой взгляд игнорирует реальный масштаб их работы. Во многом благодаря усилиям «Соціального руха» была развёрнута международная гуманитарная поддержка Украины, включая профсоюзные караваны с гуманитарной помощью. Организация активно продвигает политические требования, такие как списание внешнего долга Украины.

Их активисты также сыграли важную роль в создании Европейской сети солидарности с Украиной. Кроме того, им удалось наладить сотрудничество с британской Кампанией солидарности с Украиной, благодаря чему проблемы украинского рабочего движения были вынесены на обсуждение в парламенте Великобритании.

Активными противниками языковой дискриминации в Украине — факты которой действительно имеют место — выступили вовсе не «подпольные» харьковские анархисты из «Ассамблеи» и не сталинистские группы вроде «Рабочего фронта Украины», а либертарно ориентированные студенты из профсоюза «Пряма Дія».

Именно они последовательно и открыто выступали против ксенофобных действий и заявлений, способствующих разжиганию ненависти и расколу в украинском обществе. Активисты организовывали митинги, пикеты и шествия, а также выдвигали требования об отстранении ныне покойной Ирины Фарион, критикуя её риторику как вредную и дискриминационную.

Поддержкой политических заключённых занимались не КРАС-МАТ, а те, кого пытаются исключить с анархистских мероприятий — прежде всего Анархический Чёрный Крест (ABC Dresden, Москва) и «Огни свободы». Благодаря их работе многие наши товарищи и товарищки, включая меня, получали необходимую помощь.

Именно ABC распространяет среди западных левых истории политзаключённых анархистов и анархисток, собирает для них финансовую поддержку и оказывает помощь в адаптации после освобождения. Попытки сознательно блокировать их деятельность представляют собой прямую угрозу системе поддержки заключённых.

Митинги против ужесточения условий для украинских военнослужащих организовывали не скрытые группы уклонистов, а сами военные, особенно женщины-феминистки.

Максима Буткевича, антифашиста и известного правозащитника, который два года провел в российском плену, обвиняют в том, что он «путешествует по Европе и призывает поддерживать Украину оружием». Однако при этом забывают, что он помог сотням людей, покинувших страны Центральной Азии и других регионов из-за политических преследований и иных причин, защищал жертв преступлений на почве ненависти и ксенофобии и выступал против ультраправых, совершающих эти преступления.

Когда украинские вооружённые силы прорвали границу в Курской области и заняли часть территории, ряд активистов и политиков, поддерживающие чёткую проукраинскую позицию, в критический момент начали призывать к помощи российским гражданам, оказавшимся в зоне боевых действий.

Анархистов и анархисток в Украине нередко критикуют, апеллируя к аналогиям с другими международными конфликтами, где анархисты принципиально отказываются поддерживать какую-либо сторону, считая, что любая поддержка государства означает «укрепление режима». Однако возникает закономерный вопрос: о каких именно режимах идёт речь и насколько корректны такие сопоставления?

Например, политический режим в Иране характеризуется жёстким авторитаризмом: систематические нарушения прав человека, подавление протестов с применением силы, дискриминация женщин и национальных меньшинств, а также легализованные смертная казнь и пытки. В таких условиях государство выступает как прямой источник насилия и репрессий против собственного населения.

В Украине действительно фиксируются проблемы, связанные с произволом со стороны отдельных представителей власти — в частности, в практике работы ТЦК, а также случаи дезертирства, коррупционные скандалы и фактическая приостановка избирательных процессов в условиях военного положения (что, впрочем, само по себе является предметом критики со стороны анархистов, традиционно отвергающих представительную демократию).

Тем не менее, даже в условиях войны в стране сохраняется пространство для общественной активности: проходят протесты, ведутся масштабные правозащитные кампании, о чём говорилось выше. Это во многом обусловлено тем, что, несмотря на ограничения, продолжают функционировать определённые легальные и институциональные механизмы, позволяющие выражать несогласие и отстаивать права.

Украинский контекст имеет иную историческую и политическую природу. На протяжении длительного времени украинские территории находились под контролем сначала Российской империи, а затем СССР, где проводилась политика централизации власти, ограничения культурной и языковой автономии и экономической интеграции в интересах центра. Украинская идентичность и язык систематически подвергались давлению, а ключевые решения принимались вне самой Украины.

Даже после обретения независимости в 1991 году сохранялись различные формы зависимости — экономической, политической и энергетической, — что позволяло России оказывать значительное влияние на внутренние процессы в стране.

Таким образом, механическое перенесение универсальной анархистской позиции «против всех государств» на разные конфликты без учёта их исторического и политического контекста может приводить к упрощению и искажению реальности.

Впрочем, подобная позиция во многом характерна для части левых, оторванных от реального социального опыта. Их представления о положении рабочих нередко формируются не через непосредственное взаимодействие с самими рабочими, а через абстрактные модели и статистические данные.

Не является секретом и то, что многие влиятельные социалистические теоретики — такие как Бакунин, Энгельс, Фельтринелли и другие — происходили из привилегированных слоёв общества. В большинстве случаев они не разрывали полностью с этим социальным положением и продолжали пользоваться соответствующими ресурсами и возможностями. Лишение этих привилегий, как правило, происходило не по их собственной инициативе, а в результате внешнего давления со стороны государства или политических обстоятельств.

По моему наблюдению как участника левого движения, значительная часть современных левых действительно находится в относительно комфортных условиях. В особенности это заметно в европейском контексте, где, живя в стабильных обществах неолиберального капитализма и зачастую не сталкиваясь напрямую с крайними формами материальной нужды или тяжёлого физического труда, некоторые из них склонны к упрощённым и универсалистским подходам.

Это, в свою очередь, может приводить к воспроизводству своеобразных «колониальных» практик внутри самого левого движения — стремлению навязать единый, мейнстримный формат политической повестки, игнорируя различия в историческом, социальном и материальном контексте разных стран и сообществ.

Важно помнить, что анархизм по своей сути отвергает интеллектуальное мессианство — представление о том, что существует особая группа «просвещённых», обладающих исключительным правом направлять, учить и вести за собой остальных. Вместе с этим отвергается и сама логика привилегированного знания, превращающегося в инструмент власти. Поэтому к анархизму приходят разными путями: через классовый анализ, экзистенциальное самопознание или личный жизненный опыт.

Тем временем механическое применение универсальных схем к реальным конфликтам и социальным движениям — будь то категоричное неприятие любого государства или навязывание «мейнстримной» версии левого дискурса — лишает политическую мысль практической силы. Истинная ценность левых идей проявляется не в догмах или статистических абстракциях, а в способности видеть конкретные условия, в которых живут и борются люди, и действовать в них эффективно, солидарно и осознанно.

Марксизм никогда не отрицал, что формы политической и классовой борьбы обусловлены национальным контекстом. Как писал Карл Маркс в «Критике Готской программы»:

«Само собой разумеется, что рабочий класс, для того чтобы вообще быть в состоянии бороться, должен у себя дома организоваться как класс и что непосредственной ареной его борьбы является его же страна. Постольку его классовая борьба не по своему содержанию, а, как говорится в “Коммунистическом манифесте”, “по форме” является национальной».

Анархизм, особенно в своей синдикалистской традиции, на практике пришёл к схожему пониманию. После принятия Амьенской хартии стало очевидно, что классовая борьба пролетариата разворачивается в рамках конкретных национальных экономик и социальных структур. Это означает, что и методы борьбы, и политическая философия анархистского движения неизбежно приобретают локальные особенности.

Поэтому анархизм никогда не был единообразным: в разных странах он исторически складывался по-разному. Синдикализм в англосаксонских странах заметно отличается от континентально-европейских и латиноамериканских форм. В свою очередь, южноамериканский «эспецифизм», опираясь на идеи платформизма, развился как адаптация к специфическим условиям региона. Эти различия не противоречат общей анархистской логике, а, напротив, подтверждают её — демонстрируя, что формы борьбы вырастают из конкретной социальной реальности, а не навязываются ей извне.

В Украине, несмотря на войну, давление государства и коррупционные механизмы, продолжают существовать реальные пространства для протеста, правозащитной работы и социальной инициативы. Эти пространства не даны автоматически — они поддерживаются ежедневным усилием активистов, местных сообществ и людей, которые не довольствуются абстрактными теориями, а работают с живой действительностью. Игнорировать это — значит игнорировать людей и их опыт, превращая идеи в пустые лозунги.

Поэтому левые ценности должны измеряться не комфортом или принадлежностью к привилегированному классу, а смелостью действовать там, где это действительно необходимо, и готовностью сохранять критическое мышление, даже если это противоречит удобным догмам или международным ожиданиям. Важно понимать: идеи без практики и без привязки к конкретной социальной реальности быстро теряют силу, превращаясь в идеологические карикатуры.

Если мы хотим, чтобы движение оставалось живым, чтобы оно действительно поддерживало угнетённых и создавало реальные возможности для свободы, мы должны быть честны с собой и с обществом. Не бояться признавать свои привилегии, ошибаться, учиться на практике и строить солидарность не по шаблонам, а исходя из конкретных условий. Только тогда анархизм и левое движение смогут быть не просто набором идей, а реальной силой перемен — силой, которая работает здесь и сейчас, среди людей, живущих в этих конкретных условиях, а не где-то в абстрактных схемах или идеальных моделях.

Важно понимать: главный вопрос сегодня — не только в том, когда и как закончится война, но и в том, что придёт ей на смену. История не раз показывала, что окончание боевых действий само по себе не означает наступления справедливого мира. Напротив, именно в этот момент часто закладываются основы новых конфликтов — через унизительные договорённости, усиление авторитарных практик или сохранение тех же структур неравенства, которые и привели к войне.

В конечном счёте, вопрос о послевоенном будущем — это вопрос о том, кто будет субъектом истории. Если общество остаётся пассивным наблюдателем, решения будут приняты без него. Но если возникают устойчивые формы солидарности и сопротивления, появляется шанс, что окончание войны станет не передышкой перед следующей, а началом иного политического порядка.