ЦЭМИ и западная экономическая наука

Сотрудник Центрального экономико-математического института (ЦЭМИ) вспоминает, как в начале 1970-х пытался (выполняя распоряжение ЦК КПСС) в течение семестра обучить группу преподавателей экономического факультета МГУ среднего возраста математическим методам. Собственно, к математике они так и не перешли, оставшись на стадии анализирования новых подходов к понятиям цены и стоимости: "У слушателей возник ступор: не могут потребительные стоимости, т. е. полезность вещей, сравниваться между собой. Вы, говорили они, протаскиваете буржуазную теорию субъективной предельной полезности. И точка. Ценность благ может сравниваться только через затраты труда на их изготовление. Эти исходные положения написаны на первых страницах "Капитала". Вторая аксиома об ограниченности ресурсов в каждый данный момент также встретила категорическое возражение. Слушатели заявили, что мой подход статический, а не динамический. Ведь в динамике, с техническим прогрессом, утверждали они, количество ресурсов меняется. Я им возражал примерно так: если мы чего-то хотим, это не означает, что мы можем сразу этого достичь".

А вот описание "начальника" этих людей, заведующего кафедрой политэкономии МГУ в 1957-85-х Цаголова: "Помимо идеологической зашоренности и обильного цитирования партийной марксистской литературы (в отдельных произведениях это цитирование доходит до 20-30% текста), у всех работ Цаголова есть ещё одна чрезвычайно неприятная черта — это полное отсутствие показателей и фактов экономической жизни. "Экономика без цифр" есть яркое свидетельство оторванности автора от реальности, виртуальности и надуманности его творчества. На позиции завкафа Цаголов стал одним из основных политэкономистов страны, не имея фактически реальных научных работ. Он успешно разгромил Институт экономики Академии наук, опираясь на поддержку Отдела науки ЦК КПСС. Он заранее начал с выдвижения на важные посты в идеологических отделах, в отделах науки и вузов в московском горкоме партии, в Министерстве высшего образования, в ЦК работников, близких ему по взглядам или просто из своей школы. Ориентируясь в аппаратных играх, Цаголов "выходил" и на вновь назначенных руководителей". Или вот ещё: "В мае 1968 года праздновалось 150-летие со дня рождения Карла Маркса. Кронрод выступал с докладом. Он потрясал нашей книгой по оптимальному планированию и со свойственным ему пафосом восклицал, что мы хороним марксизм". 

Самое забавное здесь то, что Кронрод был до начала 70-х заведующим Институтом экономики Академии и лидером умеренных "товарников", считавших возможным использование в плановой экономике хоть каких-то товарно-денежных отношений. Их группу разгромили крестовым походом кондовые марксисты под началом того самого Цаголова (они вели идеологическую борьбу с косыгинскими реформами). При этом и "товарники", и "истинные марксисты" считали использование математических методов в экономике буквально недопустимым*. К сожалению, это не преувеличение. В марте 1954 г. на Всесоюзном Научном совещании по статистике «экономисты и статистики выступали, доказывая, будто ничего общего между статистикой экономической и математической нет и быть не может». Методы линейного программирования великого Канторовича (речь о нём пойдёт ниже) в 1943 году обсуждались на заседании в Госплане и буквально были отвергнуты за то, что не соответствуют трудовой теории стоимости Маркса.

Канторович, кстати, в конце пятидесятых высмеивал политэкономов, посвящавших "научные" статьи тому, что "закон стоимости не действует, но воздействует". В 1959 году на экономическом факультете Ленинградского университета был создан шестой курс (кстати, по инициативе всё того же Канторовича). На нём остались учиться 25 человек из 75 закончивших пять курсов. Знаете, какие курсы преподавались преподавались людям, закончившим пять курсов на втором по престижности экономическом факультете советской империи? Держитесь — "Математический анализ", "Линейная алгебра", "Геометрия", "Дифференциальные исчисления", "Математическая статистика и теория вероятностей". Здесь особенно впечатляет, что дифференциальные исчисления преподаются отдельно от математического анализа. Сюдя по всему, люди, пять лет учившиеся на экономистов, просто не знали, что такое производная. Сегодняшнему студенту эконома МГУ, ВШЭ, СПбГУ это может показаться плохой шуткой, но никакой шутки здесь нет. Подобная ситуация не была бы удивительна, если бы речь шла об экономическом факультете где-нибудь в Бангладеш или Боливии. Но матмех Ленинградского университета в те годы был в десятке лучших математических факультетов мира, а ректором университета был великий геометр Александров (он тоже проталкивал создание шестого курса). Один из сотрудников тогдашнего ЛГУ вспоминал: "Канторович, конечно, понимал, что это такое — марксистко-ленинская экономика. Но, как умный человек, никогда при нас этого не высказывал. — Отношение в верхах, да и внизу тоже, к кибернетике вообще и экономической — в частности, было крайне отрицательным. Когда встал вопрос о том, кто возглавит новую кафедру, ученый предложил кандидатуру Ивана Васильевича Котова, Героя Советского Союза. Как Леонид Витальевич говорил тогда, "возглавить в это время такую кафедру мог только Герой". Котов, в молодости школьный учитель математики, во время войны служил артиллеристом-противотанкистом. В 1944 его батарея подбила четыре "Тигра". После боя немногих оставшихся в живых наградили звёздами Героев". Канторович, как мы узнаем позднее, сыграл одну из ключевых ролей в создании атомной бомбы. Для того, чтобы учить маленькую группу студентов-экономистов математическому анализу и теории вероятностей, понадобился авторитет разработчика атомной бомбы, + ректора второго в стране университета (оба — лауреаты Сталинской премии), плюс Героя Советского Союза. Это выглядит плохим анекдотом, безумием, но это правда. В МГУ, мехмат которого в описываемый период был, возможно, просто лучшим математическим факультетом на планете, свой "шестой курс" был создан ещё позже, чем в ЛГУ, и создавал его будущий академик Шаталин, который прошёл обучение у Канторовича на шестом курсе в Ленинграде, т. е. в Москве всё было ещё печальнее, однако так было не всегда.

Ещё в двадцатые годы экономическая наука в тогдашней России была вполне на мировом уровне. Имя Слуцкого (кстати, одного из создателей теории случайных функций) известно любому студенту, начинающему всерьёз заниматься микроэкономикой, как и имя Канторовича (о нём ниже), или Кондратьева. Буквально вся унаследованная с дореволюционных времён наука была уничтожена в тридцатые. Кого-то просто убили (Кондратьев, Чаянов, Литошенко), кто-то спасся, погрузившись в математику (Слуцкий, Канторович. Последний опубликовал свои наработки в области математической экономики, сделанные ещё во время войны, только в 1959 году). Декан экономического факультета Московской сельхозакадемии Николай Макаров отсидел первый срок, всё понял и стал агрономом — его буквально не нашли в тридцать седьмом в глухой деревне и плюнули, потому и выжил. В целом экономическую науку разгромили ещё в начале тридцатых, по делу "Промпартии" и "Трудовой крестьянской партии" (обе выдуманные, конечно). В 37-м и 38-м уже по большей части добивали: "Баланс за 1923/1924 год был презрительно назван Сталиным «игрой в цифири» [Сталин. К вопросам аграрной политики в СССР]. Не долго заставили ждать себя и организационные выводы. Центральное статистическое управление СССР было ликвидировано и превратилось в подразделение Госплана. Были репрессированы статистики Четвериков, Карпенко, многие другие. Позже, в 1937/38 годах были уничтожены бывший глава ЦСУ академик Оболенский, Хотимский. Им на смену шло новое поколение, чутко улавливающее «требования времени». Математические или даже чисто статистические исследования экономических проблем отвергались, если их результаты не соответствовали партийным установкам. Вот пример из 30-х годов: Боярский раскритиковал выводы Базарова (Руднева), изобличенного “врага народа”. Базаров составил и решил дифференциальное уравнение, описывающее рост национального промышленного производства. Частные решения этого уравнения асимптотически приближались к “горизонтальным” прямым и Боярскому следовало либо согласиться с тем, что промышленный рост замедлится, либо проверить предпосылки Базарова. Вместо этого он заявил, что тот подготавливал “капиталистическую реставрацию”. Особо тяжелые приступы бдительности у новых советских статистиков вызывались попытками использования методов теории вероятностей и математической статистики. Случайностям в плановом хозяйстве не полагалось иметь места, и прогнозы тоже были не нужны". Многие другие области науки были спасены от уничтожения суровой необходимостью. Попытка главного идеолога партии Жданова в 1949 году разгромить буржуазные псевдонаучные квантовую механику и теорию относительности были жёстко пресечены ответственным за разработку атомной бомбы Берией. Куда меньше повезло биологам с генетикой, математикам с кибернетикой и химикам с теорией резонанса. Но в целом эти науки, конечно, сохранились; экономика была снесена до основания.

Возвращаясь к началу нашей статьи. Ключевым проводником нормальной экономической науки (т.е., в конечном счёте, науки западной) стал тот самый ЦЭМИ. Уже в девяностые на его базе была создана РЭШ, штат её сотрудников был во многом укомплектован сотрудниками ЦЭМИ (например, кафедра микроэкономики — по сути, основ экономической теории — под началом Левина в Высшей школе экономики фактически задала стандарт преподавания микро в приличных московских вузах). Но, как видно из цитаты в начале, процесс рецепции неоклассической теории начался еще при раннем Брежневе. Возможно, в этом самом ЦЭМИ собрались поборники капитализма и рынка? Обратимся к небольшим воспоминаниям одного из "патриархов" старого ЦЭМИ Виктора Волконского: "Для такой огромной страны, как СССР, с гигантскими неосвоенными территориями и ресурсами, удельный вес централизованного планирования в системе управления экономикой по сравнению с рыночной свободой должен быть гораздо выше, чем в малых странах. Система управления экономикой была излишне централизованной. Но преимущества централизации сказывались сильнее, чем её недостатки… Рыночная конкуренция — хороший инструмент для выбора наиболее эффективных предприятий и компаний, работающих в одной отрасли, выпускающих близкие виды продукции. Одно из главных достоинств плановой системы, превосходящих нерегулируемую рыночную экономику, — это возможность предвидеть среднесрочные и долгосрочные сдвиги в межотраслевой структуре. Важным экономико-математическим инструментом для реализации этой задачи является межотраслевой баланс. На первом этапе в немчиновской Лаборатории экономико-математических исследований и в ЦЭМИ разработка межотраслевых балансов была, наверно, главным направлением".

А как вообще появился ЦЭМИ? Он создавался буквально для управления плановой централизованной экономикой. Хрущев сразу после прихода к власти (т.е. не после смерти Сталина, а после разгрома "антипартийной группы" Маленкова-Молотова в 1956) развернул титаническую программу децентрализации управления страной. Причин было несколько. Во-первых, во время борьбы с "группой" сам Хрущёв проиграл голосование в Политбюро, но выиграл в Центральном комитете партии, в котором состояло больше ста человек, по большей части региональные лидеры (первые секретари союзных республик, некоторых важных областей и краёв). Очевидно, Хрущёв должен был "отблагодарить" тех, кто его поддержал, передав им власть. Во-вторых, децентрализация должна была придать новый импульс постепенно затухающему росту экономики (особенно в сельском хозяйстве, лёгкой промышленности, производстве бытовых товаров, с которыми в Союзе всегда было плохо). Многие полагали (вполне обоснованно), что к концу сталинской эпохи система из сорока министерских промышленных "комплексов" (это только отраслевые министерства), завязанных прямо на главу государства (и Сталин, и Хрущёв лично возглавляли правительство) — нежизнеспособна. Наконец, в-третьих сверхцентрализованная сталинская система никак не "билась" с сохранившейся ещё верой в грядущее построение коммунизма, предполагавшего отмирание государства, а не строительство невиданной ещё в истории бюрократической супер-системы. Реформа Хрущёва была отвратительно продумана. Страну разделили на 105 совнархозов, большинство из которых были просто слишком мелкими и зависимыми от соседей. Кадров для них отчаянно не хватало; московские специалисты ехать в провинцию, естественно, не хотели. На месте 40 отраслевых министерств были созданы 170 государственных комитетов, ответственных за "координацию научно-технической политики" и не имевших полномочий по непосредственному управлению предприятиями. Координировать работу совнархозов должны были госпланы республик, но если на уровне РСФСР и УССР это ещё имело хоть какой-то смысл, то крошечные госпланы мелких республик, остро зависящих от кооперации с другими регионами, ничего полезного сделать не могли. А когда смогли — начался развал единого экономического пространства: все начали тянуть одеяло на себя. Советская статистика, безбожно раздувая темпы экономического роста, тем не менее фиксировала их обвальное замедление: с 13,3% в 1956-60 до 6,5% в 1961-64. В реальности советская экономика после десятилетий быстрого роста сваливалась чуть ли не в стагнацию, что (вполне справедливо) воспринималось как катастрофа.

Небольшое отступление (необходимо рассказать о важном человеке в этой истории).

В 31 год нефтяник Байбаков стал уполномоченным Государственного комитета обороны по уничтожению нефтяных промыслов Кавказа — к ним рвались немцы. В 33 года, ещё во время войны, он уже нарком нефтяной промышленности. Даже по меркам молодых сталинских наркомов (которые действительно были людьми с невероятной работоспособностью) это выдающийся результат. Пожалуй, "круче" получилось только у наркома военной промышленности Устинова, занявшего фантастически важный пост в 41-м году — и продолжавшего курировать оборонку больше сорока лет. В 55-м энергичного нефтяного министра назначают председателем Госплана (точнее, одной из двух выделенных из Госплана частей, ответственных за разработку планов на 10-15 лет вперёд). Вообще в гигантской системе управления советской централизованной экономикой председатель Госплана — одна из "фельдмаршальских" должностей, выше только Генеральный секретарь и председатель Правительства. Но Байбаков — противник идеи совнархозов: придя из системы нефтяной промышленности, которая в принципе не могла быть "поделена" между отдельными регионами, он считал новации Хрущёва губительными. Через два года его переводят на должность начальника Госплана РСФСР, а потом ссылают руководить краснодарским совнархозом. В ссылке Байбаков работает хорошо. Когда совнархозы сливают, уменьшая общее число до 43, он из краснодарского начальника становится уже северо-кавказским. В 1963 году опала заканчивается, и Байбакова возвращают в Москву, на должность председателя Государственного комитета химической и нефтяной промышленности. Задача комитета — централизованное управление всей нефтянкой (заодно с газом) и химией в огромном СССР. А это — миллионы людей. В 1965 году, когда уже после снятия Хрущёва Байбаков пойдёт на повышение и станет председателем восстановленного Госплана, его Комитет будет разделён сразу на пять министерств (куратором которых останется, уже на новой должности, сам Байбаков). Зачем же Хрущёву было возвращать Байбакова из "ссылки" и делать его начальником супер-министерства. Тому самому Хрущёву, который отраслевые министерства ликвидировал? Причина вполне понятна. Нефть добывают в одном регионе, оттуда по трубопроводам через несколько регионов транспортируют в другой, где находится предприятие первичной переработки. Продукт первичной переработки может обойти ещё несколько больших химических комбинатов в разных регионах, прежде чем станет финальным продуктом. И этот финальный продукт, возможно, производимый в одном-единственном месте в целой стране (если речь идёт о каком-нибудь редком химическом соединении), может быть востребован на паре сотен предприятий по всему Союзу. В общем, нефть и химия больше всех пострадали от "феодализации" СССР после разделения на 105 (позднее 43) территориальных совнархозов. А ведь Хрущёв называл "химизацию" главной задачей семилетки (1959-1965), да и огромный рост добычи нефти сначала в Поволжье, а потом в Западной Сибири открывал гигантские перспективы (в послевоенные годы, когда считалось, что заменить истощающиеся месторождения Баку будет нечем, Сталин даже запрещал массовый переход железных дорог с паровозов на тепловозы. Потоки нефти 1950-60-х вдохнули новую жизнь в экономику СССР). В итоге оказалось, что самой перспективной отраслью управлять децентрализовано, через совнархозы, невозможно. Тут-то и понадобился Байбаков (но сегодня мы знаем, что бардачная, неумелая и провальная реформа Хрущёва была шагом в правильном направлении, а супер-профессионал Байбаков тащил советскую экономику в пропасть). В том же 1963 году, когда Байбаков становится председателем Комитета нефти и химии, появляется ЦЭМИ (базой для института послужили две Лаборатории экономико-математических методов Академии наук — Московская академика Немчинова и Ленинградская под началом Канторовича). Первым директором ЦЭМИ становится академик Федоренко — химик по образованию, ставший специалистом по экономике химической промышленности. Это, конечно, не случайно. Как не случайно и то, что первые прикладные исследования, проводившиеся на кафедре экономико-математических расчётов ЛГУ, были посвящены проблеме "оптимальных вариантов концентрации и размещения нефтебазового хозяйства Ленинграда и Ленинградской области, Литовской, Эстонской ССР и Тюменской области на 1965–1980 годы". Важно здесь вот что — ЦЭМИ, ставший проводником идей западной экономической науки в СССР, изначально создавался (в том числе) для разработки системы централизованного управления гигантской нефтехимической отраслью. Это не было его единственной и даже ключевой задачей (см. ниже), но одновременное создание байбаковского Комитета и ЦЭМИ под руководством химика (по образованию) не было, конечно, случайностью.

Отношения ЦЭМИ и Байбакова были далеко не безоблачными: "В 1967 году в ЦЭМИ, в основном усилиями молодого завлаба Бориса Михалевского, был подготовлен двухтомный доклад о реальном состоянии советской экономики. Содержались в нем и некоторые рекомендации. Эффективность некоторых отраслей ставилась под сомнение, к 1980-м годам предсказывался жесточайший кризис (что и произошло), были показаны механизмы возникновения латентной инфляции. Вот частные примеры, полученные зачастую благодаря личным усилиям Михалевского по сбору эмпирической информации: снижение веса стандартных банок сгущенки с 310 до 300 граммов при формальном сохранении цены; те же манипуляции с колбасой путем добавления в нее воды, крахмала и костей; намеренное сокращение циклов созревания сыра, пива, вина. В докладе предлагался маневр, при котором снижались бы в целом темпы роста промышленного производства при увеличении доли выпуска потребительских товаров. По распоряжению директора ЦЭМИ Николая Федоренко, большого мастера прикрытия своим авторитетом разнообразной крамолы, доклад был подготовлен в трех экземплярах под грифом "совершенно секретно". Один из них был направлен председателю Госплана Николаю Байбакову. Второй экземпляр Федоренко приберег для президента Академии наук Мстислава Келдыша. И вот однажды поздним вечером Федоренко и Келдыш были вызваны на ковер к Байбакову. В доступных выражениях Байбаков Николай Константинович, бывший нарком нефтяной промышленности, слышавший из уст Сталина классическое «мы вас расстреляем», знавший взлеты и падения при Хрущеве и вновь возвращенный на самую верхушку пирамиды власти при Брежневе и Косыгине, объяснил, почему "документик" является антипартийным. Содержание доклада было Байбакову понятным. Поэтому он мог оценить и последствия его прочтения в высших слоях политической атмосферы. Доклад был возвращен работникам Академии прямо в главном госплановском кабинете под расписку. Келдышу Байбаков порекомендовал самому принять решение по поводу того, что именно сделать с этой двухтомной антисоветчиной. Келдыш вызвал своего шофера с исторической фамилией Хрусталев, и вместе с Федоренко они отправились в Академию наук. Судьба "доклада Михалевского" решалась под кофе и коньяк. На рассвете в Нескучном саду Келдыш и Федоренко, как простые советские люди, развели костер и сожгли все три экземпляра доклада. Политбюро так и не узнало правды об экономике".

Вскоре Хрущёва свергают, а Байбаков идёт на повышение — директором Госплана. Начальник, покровитель и стратегический союзник Байбакова — председатель Совета министров Косыгин — берёт ЦЭМИ под свою опеку. Под свою опеку он берёт и другой проект: Общегосударственную автоматизированную систему сбора и обработки информации, разрабатываемую в киевском Институте кибернетики под началом академика Глушкова. О ней надо будет поговорить отдельно. Сама идея Глушкова о возможности с помощью компьютера централизованно управлять какой угодно крупной экономикой была, конечно, утопией — даже если забыть о том, что для подобного проекта он располагал смешными (как мы понимаем сегодня) вычислительными мощностями. Но в советской экономике утопия Глушкова была утопией втройне. Дело не только в том, что в СССР секретилось всё подряд, вплоть до выпуска обуви и презервативов (забавный пример секретности — три основных института управления советской экономики — Совет министров, ЦК КПСС и Военно-промышленная комиссия — уже после неудачи Общегосударственной системы Глушкова создали собственные системы обработки информации: "Документ", Центр информации и "Контур". При этом директор одного из них узнал о существовании другого, когда директором этого другого был назначен. Не стоит думать, что такого рода секреты не касались правителей страны. Министр финансов Гарбузов (1960-85) держал в бюджете секретные резервы, о которых не знали даже Брежнев и Косыгин). Но эту проблему ещё можно было решить. Невозможно было решить проблему приписок, которыми советская экономика была переполнена. Например, чтобы выполнить план по перевозкам, железнодорожники гоняли поезда по Московской кольцевой дороге¹. Но какой бы утопией ни была идея Глушкова, многим в элите — и в частности Косыгину — она нравилась. ЦЭМИ изначально создавался в том числе (или даже в первую очередь) как институт, который создаст программную базу для компьютерной сети, управляющей экономикой страны. Институт был создан на основе постановления Совета министров и ЦК КПСС "Об улучшении руководства внедрением вычислительной техники и автоматизированных систем управления в народном хозяйстве". Вновь обратимся к воспоминаниям Волконского: "Параллельно шла теоретическая работа — попытка создать теорию оптимального планирования. В первые годы это была, в частности, попытка представить систему взаимодействия (обмена информацией) сети мощных компьютеров, каждый из которых разрабатывает оптимальный план для определенной части народнохозяйственного плана (социально-экономического сектора или региона). В конце 60-х годов проект такой системы ОГАС (Общесоюзная государственная автоматическая система) разрабатывался в Киеве академиком Глушковым". В ЦЭМИ разрабатывался и "свой ОГАС" — СОФЭ, система оптимального управления экономикой, и снова хочу зафиксировать этот момент — ЦЭМИ, ставший проводником идей западной экономической науки в СССР, изначально создавался для разработки системы централизованного управления всей советской экономикой (с использованием вычислительной техники).

Был у ЦЭМИ и вообще у математиков-экономистов ещё один заказчик и покровитель (впрочем, не столь важный): военные. Ни о каких рыночных реформах они и не думали. Наоборот, им, как любым военным, хотелось, чтобы в экономике, как в казарме, все ходили строем и щёлкали каблуками. Миру агрессивного капитализма они планировали дать суровый отпор и принести счастье социализма — сначала в Западную Европу, а там посмотрим. Покровителем матэкономистов был, в частности, начальник Генерального Штаба Захаров. Хрущёв в мемуарах будет называть его «открывшим движение сталинистов». Захаров был известен тем, что прочитывал по книге в день (читал он очень быстро). Ещё одним покровителем был академик Аксель Берг, создатель советских радиолокаторов. С 1953 по 1957 Берг был заместителем министра обороны (по новым вооружениям) — пост гигантской важности. Уйдя с должности после инфаркта, Берг сохранил своё влияние и стал главным покровителем учёных-кибернетиков. Его фаворитом стал Анатолий Китов — полковник, директор Вычислительного центра Министерства обороны: "В январе 1959 года Китов написал в ЦК КПСС докладную записку на имя Хрущёва по вопросам развития вычислительной техники в стране, сыгравшую важную роль в подготовке Постановления ЦК КПСС и СМ СССР "Об ускорении и расширении производства вычислительных машин и их внедрении в народное хозяйство". Правительственная комиссия под председательством адмирала Берга одобрила все предложения Китова по широкому использованию ЭВМ и экономико-математических методов в процессах планирования и управления национальной экономикой. Но главная идея, о перестройке управления национальной экономикой СССР на основе создания Единой государственной сети вычислительных центров (ЕГСВЦ), руководством страны воспринята не была". Идеи Китова, поддержанного Бергом, позднее будет развивать уже Глушков в Киеве, но важнее всех был Дмитрий Устинов. 9 июня 1941 года, в 32 года, он стал наркомом вооружений СССР — карьера ещё более потрясающая, чем у Байбакова. В 1963 году, в марте, Хрущёв назначил его председателем ВСНХ — всесоюзного совнархоза. Фактически Хрущёв, будучи и генеральным секретарём, и председателем правительства, решил прекратить попытки лично контролировать экономику — и сделал "главным по хозяйству", вторым человеком страны, Устинова. Уже в мае по инициативе Устинова принимается то самое постановление о совершенствовании вычислительной техники, благодаря которому и появляется ЦЭМИ. Кстати, академик Глушков после неудачи своей ОГАС по заказу Устинова разрабатывал отраслевые системы управления и передачи информации для министерств оборонной промышленности. После отставки Хрущёва Устинов попадает в "мягкую" опалу. Он остаётся секретарём ЦК — очень высокая должность, выше любого министра — но "главным по хозяйству" и вторым человеком становится председатель Совета министров Косыгин. Брежнев сам решает не занимать пост премьер-министра. Устинов даже перестаёт быть главным по оборонке — Военно-промышленную комиссию возглавляет соратник Брежнева Кирилленко. Постепенно Устинов, человек исключительной работоспособности, памяти и интеллекта, возвращает утраченные позиции, в 1976 году становится министром обороны, а к началу восьмидесятых он уже второй человек в стране после Андропова. Если бы не смерть (вокруг которой до сих пор ходит множество слухов), Устинов вполне мог стать генеральным секретарём вместо Горбачёва.

Наконец, лично у академика Канторовича был ещё и личный покровитель в лице президента Академии наук Келдыша. Келдыш (математик по образованию) не был военным, но вся его научная деятельность была связана с военной (и космической) тематикой. Вспоминает ещё один великий математик Виктор Арнольд: Ответ Келдыша крайне меня удивил: он сказал, что „вычислить такие коэффициенты схем невозможно потому, что для этого нужны были бы большие компьютерные мощности, а у нас в стране их нет и не будет, потому что я доложил руководству, что стране компьютерную технику развивать незачем: американские атомные бомбы рассчитывались фон Нейманом при помощи компьютеров, а советские — такими замечательными математиками, как Канторович, который сумел и без компьютеров вычислить всё, что было нужно“. Военные и руководители оборонной отрасли, такие как Захаров и Устинов, естественно, не хотели никаких рыночных реформ, уже хотя бы потому, что отказ от борьбы с капитализмом делал ненужными гигантскую армию и ещё более гигантскую оборонную промышленность, но они выступали покровителям экономистов-математиков и непосредственно ЦЭМИ.

Канторович и региональные школы матэкономики: Ленинград и Новосибирск

Леонид Канторович начинал свою научную карьеру как чистый математик, причем в таких "солидных" областях, как функциональный анализ (в котором он был одним из первопроходцев) и теория множеств. Профессором университета он стал в 22 года (сам университет закончил в 18). Вообще сфера его интересов была потрясающе обширной и нередко выходила далеко за пределы математики. Например, в послевоенные годы он сконструировал "функциональный преобразователь", позволяющий табулятору (по сути, простейшему компьютеру) "заглядывать" в готовые таблицы функций (преобразователь состоял из 8 тысяч полупроводниковых вентилей). Его работы по блочному программированию появились раньше, чем появилась техника, на которой их можно было применять. Он написал курс теории вероятностей для военных. Но основные его работы касались вычислительной математики, а позднее оказались связаны с геометрией. Вообще перечисление всех областей математики, в которых он работал, займёт слишком много места и неспециалисту (вроде меня) мало что скажет. Пока ограничимся замечанием, что математиком он был не выдающимся, а — без скидок — великим. В 1937 году Канторович столкнулся с совершенно практической задачей, вошедшей в историю под именем "фанерной": "для производства фанеры используются в определенном соотношении 8 сортов шпона (тонкие листы древесины, толщина зависит от сорта. Для фанеры нужно склеить 8 досок разной толщины). Каждый из 5 станков для изготовления шпона имеет по каждому сорту свою производительность. Как распределить задания между станками, чтобы получать шпон в нужном соотношении с наибольшей производительностью? Леонид Витальевич увидел, что для решения таких задач нет готового метода, и такой метод придумал. Применение этого метода было связано с введением вспомогательных коэффициентов, которые он назвал “разрешающие множители”. Со своей глубиной мышления Леонид Витальевич сразу понял, что подобные задачи возникают всякий раз, когда надо наиболее экономно использовать ограниченные ресурсы. В мае 1939 г. он сделал доклад в университете, и на базе стенограммы доклада Леонид Витальевич написал, а университет в том же 1939 г. издал брошюру “Математические методы организации и планирования производства”. В ней излагался метод и перечислялись многие экономические вопросы, в которых он может быть полезен. Этой брошюрой Леонид Витальевич создал тот раздел математики, который позже был назван линейным программированием². Известно, что когда этот же метод (уже после войны) внедрили в Ленинграде на вагоностроительном заводе, произошёл конфуз. Поскольку после внедрения оптимального способа раскройки железного листа увеличивать эффективность раскроя было уже невозможно, завод перестал выполнять план по повышению производительности труда — был достигнут оптимум. Одновременно до минимума сократились отходы — завод не выполнил ещё и план по металлолому. Правда, после жалобы в горком партии план по металлолому отменили, а метод стали использовать и на других ленинградских заводах: "В 1942 г., уже в Ярославле, Леонид Витальевич написал большую рукопись “Экономический расчет, обеспечивающий наиболее целесообразное использование ресурсов”. При поддержке академика Соболева она была передана в Госплан. Заместители председателя Госплана Старовский и Косяченко ее не одобрили. Осенью 1943 г. в Госплане работа обсуждалась. Один из присутствующих сказал: “Оптимум предлагал еще фашист Парето, любимец Муссолини”. Эта фраза была в жанре политических доносов тех времен. (Вслед за этим в кабинете председателя Госплана Вознесенского даже обсуждался вопрос, не надо ли арестовать Канторовича.) Чуть позднее Леонид Витальевич делал доклад в семинаре академика Островитянова. И здесь критика была острой. Не будет неправдой обобщить советы этого семинара словами: “Не воображайте себя Марксом и лучше сожгите свои рукописи”. В 1948 году Канторович был назначен руководителем группы математиков, занимающейся расчётом критическом массы плутония для атомной бомбы. Эта работа на долгие годы вперёд дала ему определённую защиту в спорах с "политэкономами".

Лишь в 1959 году, через несколько лет после начала "оттепели", Канторович решается опубликовать свою работу, написанную в Ярославле в годы войны, и начинается шторм. В 1960 году в главном партийном журнале "Коммунист" на Канторовича написал форменный донос Гатовский, много раньше "научно обосновавший" коллективизацию. Канторович отправил ответ, и для его разбора "Коммунист" устроил собрание учёных: "Помню, как первым поднялся на эстраду академик Берг в полной адмиральской форме и сильным голосом начал: “Для нас нет сомнения в том, что Канторович прав”. Но даже заступничества Берга и Келдыша оказалось недостаточно. У Канторовича был заклятый, вечный враг — академик (точнее, "академик") Островитянов, член РСДРП с 1914 года, кандидат в члены ЦК, автор заказанного лично Сталиным учебника политической экономии, а также таких великих работ, как "Против антиисторического, догматического подхода к проблеме товарного производства при социализме", "Против вульгаризаторского понимания основного экономического закона социализма", "Значение труда И. В. Сталина “Марксизм и вопросы языкознания” для экономической науки", "Диалектическое развитие категории в экономической системе Маркса", "Сталин — создатель политической экономии социализма", выдающихся работ по экономике первобытно-общинного коммунизма и прочих жемчужин научной мысли. Канторович был вынужден уехать в Новосибирск, где создавался Сибирский центр Академии наук. Там он основал Математико-экономическое отделение местного Института математики. Лишь после снятия марксиста-ригориста Хрущёва и прихода к власти премьера Косыгина Канторович, вместо со своими соратниками академиками Новожиловым и Немчиновым, в 1965 году получил Ленинскую премию — знак полного выхода из опалы. Ещё через несколько лет он наконец переехал в Москву, где и проработал до конца жизни. В Новосибирске Канторович "берёт под опеку" Институт экономики и организации промышленного производства (ИЭОПП) во главе с будущим академиком Аганбегяном. Как пишет современный автор: "Институты, созданные в 1960-х годах, в силу своей методологической и эмпирической ориентации добились некоторой интеллектуальной близости с Западом… Представители эконометрики компенсируют слабость своей политической позиции усилением влияния в промышленной сфере. Это проникновение происходит в том числе посредством журнала «Эко», публикуемого с 1970 года Новосибирским отделением АН под руководством Аганбегяна; в его работе участвуют и экономисты ЦЭМИ… Журнал выходит тиражом 163 000 экземпляров и широко распространяется среди руководителей предприятий и управленцев экономических министерств".

Существуют воспоминания новосибирцев о том, что они специально максимально математизировали свои работы, чтобы цензоры-"политэкономы" приходили в отчаяние уже при попытках прочитать первую страницу статьи. В Ленинграде в годы перестройки сформировался известный "экономический кружок", многих выходцев из которого вы знаете (ну, например, Кудрин или Миллер, председатель Газпрома). Аганбегян был в 1985 году вызван из Новосибирска в Москву, чтобы стать советником Горбачёва. В оправдание Аганбегяна (и команды, которую он с собой привёл из Сибири) скажу, что Горбачёв использовал советников для придания авторитетности решениям, которые он принимал сам, мало обращая внимания на чьё-либо мнение. Как и ЦЭМИ, новосибирский ИЭОПП создавался для управления плановой экономикой. В нём с самого начала разрабатывались всевозможные модели межотраслевых балансов. И создателем новосибирского центра математической экономики, как и ленинградского, был Леонид Канторович, буквально всю жизнь занимавшийся разработкой систем планирования (линейного программирования). Замечу, что и сегодня Петербург остаётся главным центром эконометрики в России. Не будет преувеличением сказать, что питерские эконометристы (в основном собранные сегодня в филиале ВШЭ в Петербурге) в целом сильнее московских. Но почему именно Ленинград и Новосибирск? Почему не Казань или Нижний Новгород (Горький)? Конечно, отчасти дело в интеллектуальной атмосфере. В Северной столице и столице Сибири, конечно, каждый второй прохожий сможет сходу взять интеграл sin x / x. Дело не только в том, что в обоих городах было очень много людей с хорошей математической подготовкой, но и в самой атмосфере (особенно в случае с Новосибирском), в которой кретины-"политэкономы" с их заученными мантрами не могли вызвать ничего, кроме насмешек, но была и ещё одна причина. Ленинград был центром союзного энергомашиностроения (в том числе гидротурбин и атомных реакторов). Здесь делались все виды двигателей, кроме автомобильных (корабельные всех видов, танковые и тяжёлые тракторные, вертолётные и самолётные). Ленинград был центром радиопромышленности. В Новосибирске работала самая большая фабрика электроники в Союзе (электровакуумный завод, НЭВЗ) и самый большой в Союзе завод промышленных электродвигателей — техника очень сложная и необходимая сотням производств по всему СССР. С двумя этими головными заводами в Новосибирске были связаны десятки других электронных и электротехнических производств, помельче. В Советском Союзе было много других городов, занятых выпуском технически сложной продукции. В Самаре, Екатеринбурге и Днепре выпускали ракеты, в Казани, Перми и Иркутске — боевые самолёты и двигатели для них (истребители Су-27 выпускались на огромном авиазаводе в Новосибирске, а Ленинград был главным центром производства танковых и вертолётных газотурбинных двигателей, дизельных подлодок и баллистических ракет средней дальности. Важно здесь то, что Питер и Новосиб при этом выпускали много невоенной продукции — в первую очередь промышленного оборудования, распределявшегося по всей стране). 

Само по себе это удивительно. Советская промышленность выпускала, например, очень плохие трактора, которые после пары-тройки лет эксплуатации отправлялись в металлолом. Выпускала обувь, которую невозможно было носить, безнадёжно устаревшие и вечно ломающиеся автомобили ("Запорожец" продержался на конвейере от Хрущёва до самого распада СССР), отвратительную бытовую электронику (японский магнитофон считался сокровищем) и так далее. И эта же промышленность выпускала МиГ-25, Су-27, Ту-160, С-75, ракеты "Воевода" ("Сатана") и "Пионер", не говоря уже о космической технике. В 1972 году в Ростове-на-Дону начали выпуск комбайна "Нива"; первоначально из-за чудовищных зазоров половина собираемого зерна оставалась в поле. За год до этого на соседнем заводе в Ростове наладили выпуск второго в мире — после американской "Кобры" — ударно-боевого вертолёта Ми-24. Ни в одной западноевропейской стране невозможно было представить выпуск такого отвратительного комбайна — и ни одна западноевропейская страна в то время ещё близко не подошла к выпуску ударного вертолёта. Но огромные авиаракетные промышленные комплексы, выпускавшие сверхсложную продукцию, работали на единого заказчика — военных. Обычно они были слабо связаны даже с другими заводами в своих собственных городах. Ресурсы и заготовки они получали по особым заказам, и горе было тому подрядчику, что не выполнит заказ завода Минавиапрома или Минсредмаша (ракетчики), подкреплённый заявкой от командующего привилегированных РВСН или войск ПВО. Напротив, промышленные комплексы Ленинграда и Новосибирска выпускали технически сложную продукцию, обеспечивающую экономику всего Союза. Оба города были одновременно и важнейшими центрами ВПК, но важно не это сходство, а их отличие от других промышленных миллионников. На огромном военном заводе, получающем ресурсы и полуфабрикаты всегда в приоритетном порядке и не особо заботящемся о себестоимости выпускаемой продукции, грамотный специалист по оптимизационным задачам мог, например, подсказать, как правильно разместить цеха или типа того. Собственно экономическая теория здесь была не нужна. Остальная советская экономика была, в общем, достаточно примитивной. Чтобы добыть тонну угля, собрать центнер зерна, построить очередную панельку, выпустить очередной низкокачественный устаревший грузовик или трактор, экономическая теория не то чтобы критически необходима. Особенно если производственные показатели безбожно фальсифицируются, ресурсы используются чудовищно неэкономно — а само их распределение обычно является результатом бюрократического торга, а не экономического расчёта, производственные методы примитивны, сама работа может в любой момент остановиться — из-за провала смежника или банального запоя важного работника, а в конце квартала простой сменяются штурмовщиной. 

Экономисты могли быть очень полезны для другой задачи — задачи определить, в каких регионах размещать крупные производства и комплексы по добыче сырья, то есть как в макромасштабе распределять инвестиции в огромной экономике. По идее, эту задачу должен был решать Совет по изучению производительных сил Госплана. На практике такого рода вопросы были предметом политических интриг на самой вершине советской власти, в том числе в Политбюро. На мнение "нужных" экономистов те или иные партийные бонзы могли ссылаться, но оно никогда не было определяющим. Однако некоторые отрасли всё же требовали серьёзного экономического анализа. Одна из них — химическая, для "обсчёта" которой, как было сказано, создавался ЦЭМИ. Ещё одна — находящаяся с ленинских времён в привилегированном положении и, пожалуй, самая эффективная во всей экономике СССР энергетика. Главным её центром, как было сказано, являлся Ленинград. Ну и в целом промышленные комплексы Ленинграда и Новосибирска, выпуская очень сложную продукцию, завязанную на всю экономику страны, нуждались в строгом расчёте. И, конечно, завод, выпускающий генераторы или полупроводники, получающий особое снабжение, имеющий собственный санаторий на Чёрном море и способный выдавать своим рабочим квартиры, мог позволить себе отбирать персонал — так, чтобы целая линия не вставала из-за запоя одного мастера. К тому же новосибирское отделение Академии было ответственно за всю Сибирь в целом. В "Комплексной программе освоения сил Сибири" Аганбегян был заместителем председателя (председателем был президент всего отделения Академии наук). А Сибирь в шестидесятые и семидесятые — это в первую очередь нефть. Освоение бескрайних болот Тюменской области, нефтепроводы, нефтебазы, перерабатывающие производства — всем этим должен был заниматься институт Аганбегяна. Потом пришёл БАМ (Байкало-Амурская магистраль), "стройка века", вдоль которой планировалось осваивать десятки месторождений (Аганбегян возглавлял Научный совет БАМа). А ещё гигантские ГЭС и рядом с ними — алюминиевые заводы, + Кузбасс и Экибастуз, набитые углём, и так далее. Освоение Сибири очень сложно было планировать из далёкой Москвы — львиную часть работы перепоручали "на места". Хотя, как было сказано, вопросы размещения капиталовложений между регионами обычно были вопросом политического торга, но уже после принятия решения о выделении ресурсов их надо было рационально распределять уже в рамках конкретного проекта, а заодно увязывать с соседними проектами. Этим и занимались новосибирцы. Формирование мощных экономических школ именно в Ленинграде и Новосибирске объяснялось не только концентрацией в них человеческого капитала, но и тем, что в них имелись реальные "потребители" экономической теории. Математики-планировщики появились там, где имелась нужда в планировании. В Казани и Горьком (Нижнем Новгороде) тоже были мощные научные школы — пусть и не такие мощные, как в Ленинграде и Новосибирске. Но в этих городах не появилось мощных научных математико-экономических институтов — со своими кафедрами в университетах, с вычислительными центрами, с филиалами и связями в "высших сферах". Заводы этих городов выпускали почти исключительно военную продукцию (да, горьковский ГАЗ делал гражданские автомобили, но распределение "Волг" среди номенклатуры не имело ничего общего со строгим экономическим расчётом). "Спроса" на экономический расчёт здесь не было.

Вывод

Сталинская эпоха уничтожила в СССР экономическую науку как дисциплину, опирающуюся на измерения, факты и строгий анализ: на её месте закрепилась идеологическая политэкономия, производившая тексты вместо знания и яростно охранявшая собственную монополию. Реальное возрождение началось уже в 1950-1960-е, и ключевым триггером стал Канторович: его методы оптимизации и сама идея считать хозяйство как систему ограниченных ресурсов вызвали не научную полемику, а кампанию травли со стороны партийных “теоретиков”, для которых математика и статистика были угрозой их статуса. При этом импульс к восстановлению науки шёл не от мечты о рынке и не от реформаторского идеализма, а от практической нужды плановой экономики: без расчёта, моделей и обработки информации управлять сложной индустриальной страной становилось невозможно. Институты, созданные именно под задачи централизованного управления — прежде всего ЦЭМИ, появившийся синхронно с крупным отраслевым управлением нефтехимией и тесно связанный с этой повесткой, — быстро превратились в канал нормальной, т. е. западной мейнстримной теории, потому что для решения задач оптимизации и планирования не было смысла заново изобретать уже разработанный инструментарий. Главный заказ ЦЭМИ смещался от "обсчёта" отдельных отраслей к попыткам построить новые информационные системы управления экономикой, включая проекты сетевой обработки данных и оптимального планирования, что дополнительно подталкивало к математизации и к заимствованию рабочих концепций. Параллельно важные школы выросли вне Москвы — в Ленинграде и Новосибирске, где существовал реальный спрос на экономистов-математиков: высокотехнологичная промышленность, работающая на всю экономику, и в Новосибирске — масштабное планирование освоения Сибири. Эти центры по той же логике становились проводниками западной теории, усиливая разрыв с догматической политэкономией. Итог прост: "советская политэкономическая наука" как наука не сложилась — она функционировала как идеологический аппарат, а сопротивление математическим методам в плановой системе было парадоксом, который объясняется не рациональностью управления, а интересами касты, привыкшей получать ресурсы за ритуальные формулы. Возникшая заново в постсталинскую эпоху экономическая наука в СССР была нацелена на улучшение централизованного управления, но именно это и показало её главный вывод: даже специалисты, обслуживающие нерыночную систему, неизбежно приходят к универсальному теоретическому "велосипеду", уже собранному в мировой экономической науке. Из хорошего — на базе ЦЭМИ в девяностые годы была создана РЭШ — Российская экономическая школа, дающая лучшее на постсоветском (да и вообще постсоциалистическом) пространстве экономическое образование. Все нынешние профессора РЭШ получили научные степени в западных (в основном американских) университетах. На этом основании тема советской политэкономии закрывается как предмет обсуждения ценности: её вклад был не нулевой, а отрицательный.

* — Забавный факт, австрийцы также отрицают математику в экономике: "Математические методы должны быть отвергнуты не только по причине их бессодержательности. Это абсолютно порочный метод, отталкивающийся от ложных предпосылок и ведущий к ошибочным выводам. Его силлогизмы не просто бесплодны; они уводят мысль от изучения реальных проблем и искажают взаимосвязи между явлениями". Людвиг фон Мизес, Человеческая деятельность, стр. 329.

¹ — Все примеры взяты из "Очерков советской экономической политики" Митрохина.

² — "Воспоминания о совместной работе с Леонидом Витальевичем Канторовичем", В. А. Залгаллер, 2011 г.