Автор: Аноша Зере, 02.03.2026, статья из личного блога

О том, как отказываться от режимов, отказываться от империй — и стоять только на стороне живых

Каждое утро в Тегеране я брала за руку свою пятилетнюю дочь, и мы шли к районной пекарне за нан-сангаком. Воздух был густым от автомобильного смога, улицы гудели нетерпеливым трафиком и криками торговцев, окна машин были опущены, и музыка из изношенных динамиков выливалась прямо на проспект. Загрязнение давило на лёгкие, яркое солнце отражалось от лобовых стёкол и бетона, и каким-то образом выхлоп, пыль и тепло смешивались в один упрямый, странный аромат. Он соединялся с дрожжевым запахом свежего хлеба из печи, с потрескиванием теста на горячих камнях, с тем, как моя дочь тянула меня за руку и забегала вперёд. Этот запах — смога и утреннего хлеба, опасности и обычной жизни, рука об руку друг с другом, — остался со мной как странно-сладкая память на все эти двадцать лет.

Я понимаю травму и ярость, способные взрываться как праздник, но я не могу назвать машину убийств и бомбардировок путём к освобождению. Я рождена не для империй и не для эмиров. Я не принадлежу ни тюрбанам, запрещающим моим сёстрам небо, ни мундирам, благословляющим бомбы словом «свобода». Режимы, правящие моей родиной Афганистаном и моим вторым домом — Ираном, разбивали мне сердце тысячу раз, но я не отдам своё разбитое сердце ни Вашингтону, ни Тель-Авиву как доказательство своей лояльности. Я не могу танцевать на улицах из-за убийства человека вроде Хаменеи, даже зная, что его приказы делали с телами и судьбами. Мне горько от системы, породившей его, и горько о системе, убивающей с неба. В мире, опьянённом необходимостью выбирать сторону, моя единственная сторона — это сторона человеческой души, которую я отказываюсь приносить в жертву какому бы то ни было флагу.

Я — дитя советской войны в Афганистане, дочь страны, которую мир когда-то знал как родину поэтов, гранатов и горного света. Прежде чем нас превратили в газетные заголовки и руины, Афганистан дышал в ритме утреннего хлеба, школьных дворов и песен из радио, плывущих над дворами. Из мирной страны мы превратились в поле боя, где сверхдержавы закрепляли своё присутствие словами о свободе и прогрессе, не брезгуя ни оружием, ни кровью. И теперь, десятилетия спустя, я смотрю видео, где бородатые мужчины в архаичных одеждах избивают женщин дубинками. Это не история — мы уже были в этой точке. Я помню их одежду по деревням своего детства, но жестокость стала острее, слаженее, бесстыднее — в полной уверенности, что Бог на их стороне.

Память щедра, когда можешь помнить. Но память опасна, когда мир выбирает забвение.

Как ребёнок Холодной войны, бежавший от танков Красной армии и поддерживаемой США войны моджахедов в Кабуле, я знаю, как ощущается утрата, которая приходит с воздуха — бомбы, которые падают, даже не спросив твоего имени. Я знаю вкус ночей в полупустых комнатах, когда взрослые шепчут слово «завтра» так, будто это хрупкий сосуд, который разобьётся, если произнести его громко. Я знаю, что значит никогда не вернуться домой — не потому что забыла дорогу, а потому что сама карта была съедена войной. Те «старые добрые времена» Холодной войны, которые кто-то на Западе сегодня романтизирует как время чётких моральных линий, для нас были днями разрушенных кварталов и растоптанных надежд.

Есть образы, которые не оставляют меня: девочки в Дашт-е-Барчи, чьи рюкзаки превратились в гробы от одного взрыва у школы; студенты в Исфахане, тела которых вытаскивали из-под завалов после очередного «точечного удара». Они всего лишь хотели учиться, жить, возвращаться домой с пальцами в чернилах и смехом. Уничтожить классную комнату, заставить замолчать этот тихий хор карандашей, царапающих будущее, — значит уничтожить сам язык. Это значит убить саму идею того, каким может быть завтрашний день.

Годы спустя, оказавшись в другой стране, тоже ставшей для меня домом, я слушаю своих иранских родственников. Когда я пытаюсь рассказать им эту историю — историю бомб, которые не спрашивали, какой у меня паспорт, прежде чем забрать моё детство, — они качают головами. «Нет, ты не понимаешь, — говорят они. — Мы, иранцы, другие. Наш угнетатель уникален. Наш враг уникален». За их словами стоят их собственные раны, которые я не отрицаю: годы диктатуры, тюрьмы, казни, улицы, омытые кровью протестующих. Их боль реальна, и я склоняюсь перед ней. Но боль не обязана быть уникальной, чтобы быть священной. Бомбы — это бомбы. Смерть — это смерть. Разрушение — это разрушение. Потеря — это потеря. Акцент у плачущей матери может быть разным, но звук её плача один и тот же.

Когда Хаменеи был убит, я увидела мир, разделённый надвое: в одном окне — люди, танцующие на улицах, фейерверки и ликующие возгласы; в другом — длинные тени очередного убийства, названного стратегической победой. Я понимаю глубину ярости, которая заставляет человека выйти на улицу и танцевать, когда падает символ его угнетения. Я понимаю желание ощутить сладость после десятилетий горечи. Но внутри меня что-то обрывается от осознания, что те же ракеты, которые убили тирана, убивали детей, чьих имён мы никогда не узнаем. Та же машина, устраняющая «цели», стирала с лица земли дома, кварталы, свадьбы, школы. Назвать эту машину освобождением — значит украсить цветами дело оружия и притвориться, что он стал флейтой.

Афганистан рано научил меня: мировые империи лишь притворяются разными. Одна называет себя социалистической, другая — демократической, третья — хранительницей веры. Флаги меняются, лозунги обновляются, но схема одна и та же: наши земли — их шахматные доски, наши жизни — расходный материал. Советские танки в Кабуле и американские дроны над афганским небом говорили на разных языках, но несли одно послание: ваш суверенитет — вопрос договорённостей, ваши страдания — сопутствующий ущерб. Когда я вижу в Иране людей, танцующих из-за смерти человека, сражённого иностранной ракетой, я снова вижу этот жестокий мираж: фантазию о том, что вот эта-то империя окажется праведной и будет убивать только «правильных» людей.

Но я слишком долго живу в изгнании, чтобы верить в чистые бомбы. Чистых авиаударов не существует. Святых убийств не бывает. Система, верящая, что может доставить справедливость, осыпая смертью с неба, не вершит справедливость — она лишь репетирует оправдание следующей войны, следующих санкций, следующего разрушенного детства. Я не позволю, чтобы мою скорбь по Афганистану и мою скорбь по Ирану использовали как топливо для чьего-то имперского нарратива. Я не позволю использовать моё разбитое сердце как чужое оправдание.

Я не поддерживаю ни режимы, правящие моей родиной и странами, ставших моими домами — Ираном и Соединёнными Штатами, ни бородатых мужчин, бьющих женщин во имя Бога, ни тюрьмы, цензуру, казни и идеологию, сжимающей Бога до размеров зала суда или камеры пыток. Но отказ от них не требует от меня склониться перед Вашингтоном или Тель-Авивом. Отказ от одной тирании не обязывает меня аплодировать другой, научившейся прикрывать своё насилие за языком демократии и прав человека. Я могу противостоять Талибану и Исламской Республике всем своим существом — и всё же сказать «не от моего имени» тем, кто запускает ракеты и называет это порядком.

Иногда мои иранские родственники спрашивают: «Так чего же ты хочешь? Если он был диктатором, разве мы не можем радоваться, что его больше нет?» Я слышу усталость в их голосах, изнеможденность народа, который сорок лет носил страх в костях. Я отвечаю не философскими рассуждениями, а воспоминанием о маленькой девочке, наблюдавшей, как мимо ее окна проезжают танки. Я говорю: да, я понимаю ваше облегчение. Я тоже мечтала увидеть падение тиранов. Но я отказываюсь праздновать смерть, пришедшую на языке империи. Я отказываюсь закрывать глаза на тех, кто этот удар нанёс, просто потому, что он пришёлся на человека, которого мы все боялись.

Чем старше я становлюсь, тем меньше доверяю любой политике, требующей от меня расчеловечить кого-то, чтобы почувствовать себя цельной. Если мне нужно танцевать на чьём-то трупе, чтобы почувствовать себя свободной, значит моя свобода уже отравлена. Для меня человечность в полном смысле слова не означают притворство, будто несправедливости нет, или сведение всех страданий в одно расплывчатое целое. Это означает понимание, что любая система господства — будь то в черном тюрбане, военной форме или сшитом на заказ костюме — основана на одной и той же иллюзии: что некоторыми жизнями можно пожертвовать ради высшей цели. Мой отказ прост: я не буду участвовать в этой иллюзии, даже если она предстает передо мной в образе моего врага.

Я не за режимы. Я не за империи. Я стою в неудобном, священном пространстве между ними, где скорбь не просит разрешения, а сострадание не нуждается во флаге. Я стою с женщинами в Кабуле, которые осмеливаются идти вперёд, даже когда над ними поднимаются дубинки. Я стою с молодыми людьми в Тегеране, кричащими о достоинстве перед дулами оружия. Я стою с детьми в Газе, в Багдаде — в каждом городе, где небо стало источником ужаса, а не дождя. Я стою с каждой матерью, похоронившей ребёнка и не спрашивающей, на каком языке была надпись на оружии — кириллицей, английским, фарси, ивритом или пушту. Бомбы — это бомбы. Смерть — это смерть.

Разрушение — это разрушение. Потеря — это потеря. Вот немногие истины, которые остаются, когда все стороны заканчивают кричать свои лозунги. В мире, который снова и снова требует от меня выбора, я выбираю человеческую душу. Я выбираю помнить — даже если мои воспоминания неудобные. Я выбираю чтить своё детство в Кабуле, свою семью в Иране, своих сестёр под властью Талибана — не отдавая совесть ни одному государству, ни одной армии, ни одной империи. Если уж танцевать — то в тот день, когда ничьё освобождение не будет написано языком ракет. До тех пор моё сопротивление — в том, чтобы не позволить своему сердцу стать тем, что его ранило.

Аноша Зере — писательница, поэтесса и инструкторка по медитации. Она родилась в Афганистане, почти два десятилетия провела в Иране, где занималась гуманитарной деятельностью. В своих работах она переплетает афганскую память, суфийский мистицизм и жизнь женщин в условиях войны и изгнания. Она является основательницей издательской инициативы, посвященной созерцательным голосам людей, живущих между родинами.