COVID-19: между обществом и государством

Мария Рахманинова
15:27, 29 апреля 2020🔥1
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию
Брейгель. Триумф смерти. 1562

Брейгель. Триумф смерти. 1562

Сложно вообразить более радикальную и внезапную точку переформатирования нашего взаимодействия с реальностью, чем COVID-19. Пространство повседневности задрожало тревожными новостями, масками, резиновыми перчатками, дистанциями в 1,5 метра, а затем начало вполне материально расщепляться, сползаться, схлопываться в уединение комнаты, застывая в устойчивом «здесь» и каком-то совершенно новом и растянутом «сейчас».

Для многих самоизоляция стала первым длительным опытом себя и подлинным испытанием собой; для большинства — возможностью увидеть мир хотя бы отчасти без нас, «после нас» (эта рефлексия породила целую фольклорную волну: мемов, шуток, визуальных фигур). В этом смысле COVID-19 — своего рода рубеж, разделяющий наше сегодня на «до» и «после» — по крайней мере, на уровне представления.

Одна из по-настоящему тревожных сторон этого разделения — социально-политическая.

В «Ненормальных» М. Фуко исследует влияние эпидемии чумы в Европе на интенсивное развитие технологий контроля, изоляции и учёта:

«Город XVIII века подразделялся на округа, округа делились на кварталы, в кварталах разграничивались улицы, и на каждой улице назначались наблюдатели, в каждом квартале — инспекторы, в каждом округе — окружные управляющие; городом же руководил специально назначенный комендант и эшевены, наделявшиеся на время эпидемии дополнительной властью. <…> Опасность требовала вмешательства. В этот-то момент и совершалось распределение индивидов на больных и здоровых. Все сведения, собранные в ходе этой процедуры — повторявшегося дважды в день обхода, своеобразного осмотра, парада живых и мертвых под командованием инспектора — все эти сведения, занесенные в список, затем сличались с общей книгой, которую эшевены хранили в центральной администрации города. <…> Речь идёт не об исключении, а о карантине. Не об изгнании, а наоборот, об установлении, фиксации, определении места, назначении должностей, учёте наличий, причём наличий замкнутых, наличий в клетках. <…> Так произошёл переход от технологии власти, действующей путём преследования, исключения, изгнания, маргинализации, пересечения, к власти позитивной, к власти, которая создаёт, к власти, которая наблюдает, познаёт и усиливается за счёт своей собственной деятельности».

Так, новый опыт чрезвычайной ситуации лёг в основу совершенствования технологий власти, которые, разумеется, после эпидемии не собирались возвращаться к прежнему уровню развития. Каждая чрезвычайная ситуация работает схожим образом. И едва ли COVID-19 станет исключением. По ряду причин это вселяет тревогу.

Чтобы их разглядеть, следует обратиться к самому источнику коронавируса: к тому самому крылану, которого то ли съели — как это делают в Китае с многими животными, не включёнными в сельскохозяйственные циклы, то ли пытались замучить в вивисекторской лаборатории, где он, однако, сумел вырваться и восстать против своих мучителей, а затем заразить их, ранив в бою.

Image

Так или иначе, всё что случилось после, по всему миру вызвало множество вопросов к китайским практикам отношений с животными. Например, Великобритания поставила Китаю ультиматум: пересмотр гастрономических традиций, либо исключение из выгодных коммерческих проектов.

Характерно, что при этом, для ситуации международного партнёрства с Китаем правовой статус животных оказался не ключевым, но, скорее, ситуативным сюжетом. Государства и штаты подали на него в суд не столько в связи с животными, сколько в связи с ущербом для своих экономик. Однако в конкретном случае эти вопросы оказались тесно связанными друг с другом. Вернее, эта тесная связь существовала всегда, но лишь теперь обнажилась в полной мере.

Судя по риторике, заполнившей верхние слои медиа, подобраться к этой проблеме, минуя краеугольный камень неорасизма, сегодня не так-то просто. Множество интернет-комментаторов и обозревателей со всего мира — прежде вполне равнодушных к судьбе животных даже в собственных государствах, не что в далёкой Поднебесной, стихийно объединились в яром и довольно эссенциалистском порицании жителей Китая за «варварство», «дикость» и предполагаемую перверсивность.

Увы, это никак не изменило их отношения к животным в целом, а причинно-следственная связь их политических высказываний на деле носит характер, скорее, обратный провозглашаемому: не отношение к животным становится импульсом к расизму, но расизм ищет обоснования в чём угодно — например, в отношении к животным.

Чёрный рынок животных в Китае

Чёрный рынок животных в Китае

Всё это, однако, не должно мешать по-настоящему проблематизировать реальное обращение с животными в Китае. Главное — делать это последовательно и непротиворечиво.

Долгое время планетарный «демократический» консенсус состоял в сравнительной автономии культурных практик каждого государства перед лицом международного права. Исключение составляли разве что практики нанесения вреда человеку — впрочем, весьма ситуативно. Иногда к ним добавлялись единичные кампании в защиту исчезающих популяций животных, инициируемые экологическими инициативами.

Поедание несельскохозяйственных животных политкорректно оставалось за пределами внимания мирового сообщества — под благовидным предлогом сохранения культурной автономии Китая и невмешательства в дела герметичного и самобытного общества (что на первый взгляд должны вполне одобрять все, включая анархистов). Сегодня, когда результаты свойственных ему практик коснулись всего мира, институции международного права, похоже, близки к пересмотру этого вежливого нейтралитета. Осталось понять, на каких основаниях.

В самом деле, из перспективы очевидных политических риторик просматривается лишь два пути взаимодействия в такой ситуации: «деликатное невмешательство» — кажущееся, на первый взгляд, единственной неавторитарной стратегией (увы, чреватой, как выяснилось, рисками неведомых болезней), и «неделикатное вмешательство» — с авторитарным нарушением автономии (подобным распространению Штатами «демократии»).

Теодор де Бри. Испанские конкистадоры кормят собак индейскими содомитами, 1590 г.

Теодор де Бри. Испанские конкистадоры кормят собак индейскими содомитами, 1590 г.

Если индифферентность в отношении Китая будет нарушена, второй вариант станет неизбежным. Но в этом случае прискорбная история европоцентризма и колониализма лишь пополнится очередным сюжетом навязывания всем и вся универсалистского проекта, составляющего старую добрую истину Запада.

Ложность этой драматичной дилеммы позволяет обнаружить анархистская оптика, исходящая из приоритетности, с одной стороны, социальной автономии, с другой — научной картины мира. Так, если с социальной автономией, на первый взгляд, в Китае всё было как раз в порядке (на самом деле нет), то с научной картиной мира что-то явно пошло не так. И в данном случае речь идёт не о развитии промышленной техники или других востребованных рынком отраслей, но о целостной картине мира, ретранслируемой культурой и обществом. Что же произошло?

В силу ряда очевидных причин о современном Китае все мы — живущие за его пределами — знаем достаточно мало. Однако представляя себе его историю, и читая временами доходящие оттуда вести, мы как минимум понимаем, что речь идёт о закрытом и крайне авторитарном государстве — государстве, которое активно экспериментирует со сложными технологиями власти, жёсткими системами электронного контроля и прочими антиутопическими практиками, выглядящими весьма пугающе даже издалека. Очевидно, что под прогрессом в Китае понимается, прежде всего, прогресс рыночных мощностей (от чего, кстати, весьма зависим и Запад в условиях учреждённого им же глобального капитализма), с одной стороны, и систем государственного контроля, с другой.

На этом пути разрыв между благом общества и благом государства становится всё более зримым. Фактически речь идёт о прогрессе подчинения общества государством. И в этом смысле «культурная автономия» Китая, которую до сих пор деликатно обходило мировое сообщество, — автономия отнюдь не общества, но государства.

Так, даже если в далёких от центра провинциях чудом сохраняются области, свободные от электронного тоталитаризма, их жизненный мир хранит многовековую герметичность, лишённую доступа к внешней реальности. В этом случае эффект государства носит не прямой, но косвенный характер (подавления общества) — если исходить из его актуального определения как динамичной живой структуры, склонной к постоянному обновлению сообразно логике собственного внутреннего устройства. Время таких обществ было остановлено поработившими их государствами не один век назад. Лишённые связи с другими обществами и картинами мира, они оказались ввергнутыми в сонные циклы инерции, удобной для государства своей прозрачностью и предсказуемостью.

Китайская провинция Гуйчжоу

Китайская провинция Гуйчжоу

Если верно, что мысль рождается только от столкновения с другими мыслями, а рост происходит только через встречу с другим опытом и переосмысление своего собственного через его призму, то верно и то, что собственная мысль и рост этих обществ были остановлены вместе с их временем. Неприятие такого принуждения к инерции подробно исследовал Дж. Скотт в своей блистательной монографии «Искусство быть неподвластным» — на примере обществ, образовавших безгосударственное единство под названием Зомия.

Image

Между тем, эта беда коснулась множества обществ по всей планете. Захваченные государствами и «заколдованные» их принудительным порядком, одно за другим они впадали в анабиоз, не в силах ни рефлексировать о себе в истории, ни пересматривать устойчивые практики: телесные, ритуальные, религиозные, аграрные, экономические, практики взаимодействия с животными, и так далее. Сколь бы чудовищными они ни выглядели из перспективы современного научного знания — в той мере, в какой оно обращено не к сохранению политического status quo Запада, а к более-менее релевантным рабочим представлениям о реальности.

По-видимому, в этом и состоит основная причина сохранения в современности практик, расцениваемых просвещённым Западом как «варварские» (прим.: что в корне неверно: варварами исторически называли как раз тех, кто уклонялся от государства, провозглашаемого цивилизацией. В данном же случае речь идёт о тех, кто в нём остался, и чьё время было им остановлено). Идёт ли речь об арабском мире, о Пакистане, о странах Африки или даже о близком Дагестане — всякий раз перед нами предстаёт именно такое общество: закрытое и подавленное государством, остановившем его время и движение.

Александр Фёдоров, режиссёр фильма «Они тоже мечтали», посвящённого современным дагестанским женщинам, метко уловил эту тенденцию. После премьеры в Петербурге на саркастичный вопрос из зала о том, как он предлагает решать проблемы этих женщин, не разрушая культуру их общества, он ответил: «Я не считаю правильным навязывать дагестанскому обществу западные нормы. Но я считаю необходимым помочь ему обеспечить открытость для того, чтобы оно могло развиваться, исходя из своего своеобразия, благодаря возможности встречи с чем-то кроме самого себя — с внешним миром».

Кадр из фильма А. Фёдорова "Они тоже мечтали. Истории дагестанских женщин"

Кадр из фильма А. Фёдорова "Они тоже мечтали. Истории дагестанских женщин"

Аналогично, в китайском обществе рефлексии о собственных культурных практиках взяться попросту неоткуда — в том числе о практике поедания крыланов. Закрытое и подавленное совершенной машинерией власти, оно обречено на гипнотическое блуждание в собственных циклах ушедших веков, будучи лишённым какой-либо политической субъектности, а значит — не видя себя ни в настоящем, ни в будущем. И сегодня впервые становится по-настоящему понятно: это может быть небезопасным не только для самих обитателей такого общества.

Вирус, вырвавшийся наружу из тьмы вековых ритуалов и привычек, распространился по всей планете. Потому что мир — больше не закрытая система. Даже если это не очень нравится авторитарным режимам, склонным продолжать это скрывать. Даже если это неизвестно жителю удалённой китайской деревни, привыкшему завтракать, обедать и ужинать крыланами (или чем похуже). Реальность планеты изменилась, и общества, не успевшие осознанно найти в ней своё место или способы присутствовать в ней автономно, но с учётом этих перемен, — не по своей вине оказались для неё опасны. Китай — очевидный тому пример.

Но не единственный. Другим вполне может служить Россия. Обладая схожим с китайским опытом авторитаритарных режимов, исторически она вполне повторяет рассмотренную драму противостояния интересов общества и государства. С этим были согласны даже такие неоднозначные и (парадоксально) чествуемые сегодня мыслители, как Н.А. Бердяев.

Однако в ситуации COVID-19 характер опасности обусловлен другой моделью. Последовательно лишаемое политической субъектности (вначале веками, а затем десятилетиями после революции), российское общество практически достигло дна, погружаясь в инфантильный невроз с примесью тяжёлого Эдипа и свойственной ему идентификации с сакральным Отцом. Трагические события 2014 года и последующее двухлетнее ликование продемонстрировали близость этого дна. В такой ситуации вполне закономерным выглядит безоговорочное, безропотное, почти зачарованное принятие россиянами целой череды самых драконовских законов и мер, нарушающих всё больший и больший диапазон их собственных интересов.

Но, как и всякий младенец в стадии идентификации, российское общество было обречено на противоречивость, которая лишь искала случая себя обнаружить: где-то нужно было проявить непослушание. Но где? И как — не разгневав строгого Отца?

COVID-19 подарил ответ на этот насущный вопрос. Наконец-то появилась возможность не слушаться, не затрагивая при этом области политического. Младенец знает: несерьёзные проступки не разозлят даже строгого Отца, но могут растрогать его — как милая шалость. Выслушав первый наказ о режиме самоизоляции, россияне радостно отправились его нарушать. Со всеми вытекающими последствиями в смысле роста количества заражений. Распространённым обоснованием этой стихийной легкомысленности стал пыльный призрак советской бравады о несокрушимости.

Босх. Сад земных наслаждений. 1500-1510

Босх. Сад земных наслаждений. 1500-1510

Вместо народных советов и коллективного консенсуса о стратегиях заботы о себе и друг друге, или даже более привычного для российской реальности бессильного оцепенения, — внезапно начались радостные гуляния. Как если бы постсоветский мир не был чужд их в своей нормальной обыденности, и не превосходил в угрюмости и некротичности большинство других миров. Такое парадоксальное непослушание закономерно вызвало к жизни новые меры контроля — и новые технологии для их совершенствования. Исчезнут ли они после эпидемии? И каким будет мир, получивший опыт их применения? Сегодня остаётся только гадать.

Пока очевидна лишь опасность такого общества для самого себя — подобно тому, как опасен для себя младенец. Особенно если принять во внимание случаи буллинга заражённых, вести о которых в СМИ встречаются всё чаще.

Впрочем, частично сохраняя герметичность, подобную китайской, на большей части своих территорий, и преимущественно отрезанное от глобального культурного процесса (в науке, искусстве, технологиях, и т.д.), российское общество — подобно китайскому — остаётся во многом замкнутым в остановленном времени прошлого российской государственностью. В этом смысле оно обречено воспроизводить инерцию архаичных реакций и моделей поведения, уже не релевантных современности. При этом, лишённое политической субъектности, оно не в силах перерасти эти модели и самостоятельно сформулировать видение себя в настоящем и будущем, а значит и стать соразмерным эпохе, в которую оно — помимо своей воли — всё же включено. По-видимому, в этом и состоит причина его неспособности адекватно реагировать на вызовы современности. В том числе, на такой сложный, как эпидемия.

Мы рассмотрели лишь два примера взаимосвязи пандемии COVID-19 и феномена государственности. Однако траектории развития событий в других странах и невероятно высокая смертность в ряде из них — позволяют предположить более общий характер этого отношения.

Итак, принципиальная особенность сегодняшнего дня заключается в том, что впервые в истории государственность демонстрирует свою опасность для общества и человека так многогранно, ярко и одновременно по всему миру. Останавливая время обществ как динамичных единиц, развивающихся сообразно собственной внутренней логике, лишая их политической субъектности и дезориентируя их в истории, она забирает у них возможность двигаться в унисон друг другу и растущему знанию человечества. И решительно препятствует их адекватной реакции на значимые события сегодняшнего дня — в той мере, в какой теперь они неизбежно касаются всех.

Замкнутые в инерции прошлого — как в Китае, оцепеневшие в эдипальной инфантильности — как в России, или страдающие от механистичности неолиберализма — как на Западе, все они сегодня оказались перед лицом нового, ещё не осмысленного единства. И внутри него на сегодняшний день просматриваются лишь два пути: пересмотр текущих политических проектов с выходом в радикальную историческую субъектность, и — высокотехнологичное усиление государственности, освоившей новые сценарии контроля. Последнее неизбежно послужит достижением новых бездн в том пике, закономерным этапом которого стал Covid -19.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File