Ле Корбюзье. Путешествие в край нерешительных людей

Варя Добросёлова
21:15, 03 мая 20182238
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

В рамках совместной программы издательства Ad Marginem и Музея современного искусства «Гараж» выходит книга одного из главных архитекторов ХХ века Ле Корбюзье «Когда соборы были белыми. Путешествие в край нерешительных людей», которая объединяет в себе документально-художественные заметки о первом посещении автором Америки и размышления о судьбе зодчества в эру технологического прогресса и урбанизма.

Публикуем главу из второй части книги об Америке, американцах и Нью-Йорке — его силе, триумфе и феерическом провале в глазах пионера архитектурного модернизма.

Феерическая катастрофа

Нью-Йорк — это явление мирового значения. Я уже говорил: первое место в мире в масштабе нового времени, эпохальная стройка. Всего двадцать лет назад Нью-Йорк был всего лишь странным городом «людей оттуда»; на людей и их город смотрели не без суровости и говорили: «там, в Америке». А мы чувствовали себя совершенно спокойно в своих делах и мыслях в масштабе вечности. Но вот мир взорвался; он преисполнился жизненной силы и гноя. Извержение затопило вселенную, извержение гноя и жизненной силы. Нью-Йорк, сильный, гордый самим собой, в период prosperity или depression, похож на длань, простертую над головами. На руку, пытающуюся придать форму содержанию настоящего времени. Нью-Йорк обладает стилем, собственным стилем, он созрел настолько, чтобы приобрести стиль. В нем не только взъерошенность, но и достоинство. Дух проявляет себя; он царит по всей длине Пятой авеню; люди, магазины, товары, архитектура достигли состояния, свидетельствующего о величии, крепости и здоровье. Город полон жизни; а она здесь неутомимая. Площадь Оперы в Париже по сравнению с ней всего лишь реликт.

Ле Корбюзье в период поездки в США

Ле Корбюзье в период поездки в США

Американцы скажут вам: «Нью-Йорк — это не Америка». Они ясно это ощущают, они лучше чувствуют себя в Новой Англии, в городе мысли и созерцания Бостоне. И в соперничающем с Нью-Йорком Чикаго. И в несметных «американских» городах (о да, с одинаковой прямоугольной сеткой улиц, одинаково неистовых, одинаково деятельных). А еще в разнообразии этой огромной территории, по сравнению с которой площадь Франции представляется не больше носового платка: Север и снег вдоль границы с Канадой; Юг и постоянная жара во Флориде — в Майами — пальмы и морские и спортивные курорты; Новый Орлеан с чернокожими и с интенсивными перевозками по Миссисипи.

Затем бескрайние хлебные поля — насколько хватает глаз — у подножия Скалистых гор. Каньоны. И наконец, на самом краю, их рай: Калифорния и выход к Тихому океану, Гавайские острова с новыми развлечениями. Напротив Китай. Американцам хорошо в их коттеджах в колониальном стиле — высококачественная архитектура выражает здоровый дух, открытую и честную жизнь.

Нью-Йорк — они это отлично понимают — имеет нечто дьявольское. Нью-Йорк не американский город. Это столица мира, не имеющего границ. Если я достаточно крепок, чтобы делать здесь свое дело, я вправе стать ньюйоркцем. Однако при этом не стану американцем!

Для путешественника Нью-Йорк — это факт поездки. Чтобы проникнуть в американскую жизнь — подлинную — потребуются годы, настоящая экспедиция. Сейчас я вас удивлю: американцы не знают Америки — страна слишком велика. У них нет ни повода, ни времени, ни средств, ни единой истинной причины путешествовать по своей стране. Но и жители Нью-Йорка тоже не знают своего города. Нью-Йорк слишком велик, а в сутках всего двадцать четыре часа. Это у нас, путешественников, есть «точка зрения» на город: мы приехали, чтобы увидеть, посмотреть, понять, составить свое суждение. Обычная, заурядная жизнь нас не привлекает. Если бы представился случай, мы сумели бы понять и полюбить жизнь ковбоя на его ранчо. Там мы обнаружили бы человека в его естестве, а в этом всё дело. В бесчисленных городках США мы предвидим встречу с обществами в процессе формирования, на долгом пути к совершенству: обыденность, привычные ситуации представляются нам заурядными и не смогли бы пробудить нашего интереса. Нам подавай потенциал, свойственный большим городам. Драму, напряженность, даже жестокость человеческой сущности — человеческого свойства, которое здесь вырывается наружу, а в обычных городах стыдливо сдерживается. Нью-Йорк — это столица мира, и он лишен стыдливости. Здесь всё естественно.

Нью-Йорк не американский город. Это столица мира, не имеющего границ

Будь то в Чикаго или в Нью-Йорке, вас всегда поведут осматривать только красивые кварталы; вас всегда будут принимать только состоятельные хозяева, очень состоятельные, ужасно состоятельные среди взволнованной толпы. Чикагские slums чудовищны. Под slums мы подразумеваем жуткие кварталы, где нет ничего, кроме трущоб, жизней, загубленных страшными условиями, жилищ, представляющих собой даже не норы, но орудия пыток. Впрочем, кварталы slums уродливы не только внешне. Чикаго, например, являет захватывающее зрелище своей Дрексел-авеню, застроенной частными особняками, замками в стиле немецкого Возрождения; всего несколько лет назад здесь был центр high-life. В один прекрасный день вследствие резких перемен, уготованных городам (в Париже площадь Вогезов, опустошенная, чтобы наполнить предместье Сен-Жермен; бульвар Сен-Мартен, покинутый ради бульвара де ла Мадлен; затем нынешний скачок за пределы квартала Елисейских Полей и создание нового жизненного центра на Западе за счет бульваров, познавших вековую славу, и так далее), Чикаго был поделен надвое. Ось города, Восток — Запад, определила (как Авенида де Майо в Буэнос-Айресе) участь двух частей города. Роскошь пребывала на Юге; внезапно она перескакивает на Север. Юг заброшен. Кто будет жить в роскошных королевских (и подозрительных) хоромах на Дрексел-авеню? Никто. Впрочем, нет, через некоторое время там поселились чернокожие. Они устроились там среди разбитых зеркал, за окнами, заколоченными досками. Вилла превратилась в трущобу; в садах, за роскошными проржавевшими оградами, среди сорняков, валяются отбросы. Там царит нищета. Потому в США слово «чернокожий» (по крайней мере на Юге), означает «пария». И этот квартал трущоб ужасает не своим местоположением, но тем, какая злая шутка посеяла смерть в этом некогда «райском» месте. Но есть и трущобы в полном смысле этого слова: запущенные бараки из дерева или почерневшего кирпича, разрушение, полная деградация признака жизни: поддержания порядка. Они производят тягостное впечатление. Это новые трущобы. Они существуют лет двадцать или пятьдесят. В туберкулезных кварталах Парижа, в барселонских кварталах трущоб и красных фонарей Баррио Чино, этом рассаднике проституции, можно еще смириться с тем, что нищета — это нормальная участь трупов городов, загнивающих городских кварталов — трагический признак вырождения. Он указывает на то, что в социальном механизме что-то неисправно, он свидетель-обвинитель времени, которое позволило погибнуть некоему члену общества ради того, чтобы увешать драгоценностями, кольцами, жемчужными и бриллиантовыми ожерельями других, привилегированных, членов.

Fritz Goro, Chicago Slums, 1954.

Fritz Goro, Chicago Slums, 1954.

Что касается slums Нью-Йорка, я их едва видел и смею утверждать, что ньюйоркцы никогда не встречают их на своем каждодневном пути: они их игнорируют. Если бы горожане отдавали себе отчет в их существовании, то страдали бы, а следовательно, благоустроили бы их. Потому что мир нуждается в благоустройстве, чтобы победить человеческую нищету.

В качестве «морального» slum я отметил в Чикаго следующее: люди — рабочие или служащие — ежедневно должны проехать на метро или автобусах, туда и обратно, девяносто километров, чтобы заработать себе на пропитание!

Через иллюминатор самолета особенно заметна нищета городских поселений и, в частности, катастрофическое состояние жизни миллионов американцев, брошенных в ад общественного транспорта. Вы получаете представление о катастрофе, катастрофе горожан — мучительной жизни мужчин, женщин, детей; этих частей города, где загнивают человеческие отбросы — эти несчастные, настолько убитые жизнью, что у них нет ни мысли, ни сил, ни возможности, ни средств объединиться и поднять тревогу. А правительства или отцы города не имеют представления о реальном уровне их нищеты. У них-то есть пульмановские вагоны, которые каждый вечер, после тонизирующего коктейля, поглощают хозяев жизни за золочеными дверьми Центрального вокзала и доставляют к их автомобилям; а затем по прелестным сельским дорогам они подъезжают к уютным и очаровательным living-room своих колониальных домов.

Американец в высшей степени демократичен — кроме тех вопросов, что касаются чернокожих, — и это серьезная проблема, которую нельзя решить поверхностно, — он добродушен, сердечен и благорасположен. Несчастье нашего времени в том, что те, кто руководит, это те, кто преуспел, а следовательно и совершенно естественно, живет в благополучных материальных условиях. Они неизбежно, независимо от самих себя, вопреки очевидной доброй воле, не ведают, сколь велики масштабы человеческой нужды. В сутках всего двадцать четыре часа, и каждое утро необходимо браться за оставленный накануне труд; изнурительный труд; и круг замыкается, узкий, автоматический. Нельзя обвинять тех, кто преуспел, в том, что они окружили себя удобствами, а потому понятия не имеют о городской катастрофе.

Впрочем, Нью-Йорк завораживает другой катастрофой, феерической: это Манхэттен, город небоскребов, вертикальный город.

Andreas Feininger, Lower Manhattan seen from Brooklyn, ca 1930-40.

Andreas Feininger, Lower Manhattan seen from Brooklyn, ca 1930-40.

Полуостров распластался в водах Гудзона и Ист-Ривер подобно большой рыбине. Ее плавники по обоим бокам представляют самое удачное расположение для торгового порта. Глядя из самолета, вы думаете: этот Манхэттен — образец территории современного города. Это удлинение береговой линии под защитой от океанских валов представляется стройным, как теорема. Но вот мы идем пешком вдоль прибрежной авеню; насколько хватает глаз и дыхания, словно зубья гребенки, выступают доки и внутренние гавани. Четкая, логичная, совершенная расстановка; однако всё это отвратительно, плохо сделано и разнородно. Печалит взгляд и разум. То, что могло бы быть совместным предприятием, соответствующим ясному и монументальному единству, то, что могло бы быть неисчерпаемым ларцом чудес: лайнеров или карго, — всё избежало единства, построено при поддержке грабительских денег, лучше или хуже, но плохо. Эта полоса сооружений на воде, по всему периметру Манхэттена, — всего лишь грязная пена. Однако необходимость уже обеспечивает успешную инициативу. Поскольку ничего не было систематически продумано, ничего не могло быть предвидено. На этой прибрежной слишком узкой авеню, которая должна исполнять две противодействующие функции — служить руслом для удобного движения и стоячими и спокойными заводями для разгрузки и погрузки — царит невообразимая сутолока. Видели бы вы лайнер, который разгружается или принимает своих пассажиров с их чемоданами. Очень назидательно! Какое бедствие! Разумеется, все справляются. Неужели современное общество навсегда увязнет в этой толкотне непрестанной изворотливости? Неужели система D станет нашей единственной дисциплиной? Какой провал и какое постыдное бремя обеспечены тем, кто не имеет ни стыда ни совести или же слишком хитер! Поскольку прибрежная авеню запружена, непригодна для проезда, было принято решение, и уже частично сооружен спасительный инструмент современного градостроительства: эстакада. Свободная, соединенная пандусами с наземными пунктами, просторная автострада, по которой автомобили мчатся во весь опор. В этот автомобильный ад бросаются, давя на газ, на поднятую над землей автостраду устремляются с подлинной радостью: с нее видны пассажирские и грузовые суда, водные пространства, небоскребы, небо. Свобода!

Ах, если бы эти доки можно было переделать, перестроить в едином проекте! Доки — это ангары; в них нет никакой тайны или секрета производства. Охватив Манхэттен кольцом окружностью более тридцати километров, великолепные и чистые доки стали бы для города ожерельем промышленной архитектуры. Они были бы более доходными и производительными. У меня руки чешутся, мне хочется схватиться за карандаш. Сделать хорошо было бы так легко. Здесь бы уже выстроились прекрасные плоды коллективного предприятия. Слепые и алчные деньги всё испортили!

Внутри кольца своих доков Манхэттен вознесся в небо. Слишком многочисленные небоскребы заполняют пространство, перекрывают горизонт. Я и не думал, что их так много; я представлял несколько образцов дерзости и тщеславия. А на самом деле вертикально выстроен целый город — или так кажется, потому что некоторому количеству вертикалей удается занять собой всю небесную лазурь.

Надо сказать, что здешние небоскребы представляют собой несчастный случай архитектуры. Вообразите человека, чей организм подвержен таинственным изменениям: тело остается нормальным, зато растут ноги, да так, что становятся в десять, в двадцать раз длиннее. Вот и здесь тело нормальных домов, покрывающих нормальные территории, внезапно словно вскарабкалось на неожиданную «подставку». Строители руководствовались случайными доводами. Правила расчета и новые методы строительства, вызванные факторами, скорей неразумными, отвлеклись от обстоятельств и бросились в неизвестность: сто метров, двести, триста…

Обстоятельства остались прежними, и случилась катастрофа.

Надо сказать, что здешние небоскребы представляют собой несчастный случай архитектуры

Тела домов были изрешечены окнами; «подставки» несоразмерно выросли. Я уже говорил об окне коттеджа или частного особняка, прежнем окне, времен массивных кирпичных или каменных стен. Устаревшем, несовременном окне, обладающем, однако, одним достоинством — свидетельствовать о присутствии нормального человека, человека за своим вечным окном. Размечая небесную лазурь в очень простом, автоматическом, размеренном порядке — да, фатальном и неопровержимом — теперь в небе есть сотни тысяч окон, а быть может, миллионы. Это очень впечатляет. Записные поэты, шаблонно воспевающие закатные лучи солнца на старых камнях, ретрограды всех мастей, вы во всех наших газетах отрицаете, что человек — двуногое существо с головой и сердцем — это муравей или пчела, подчинившийся приказанию жить в коробке, в ящике, за окном. Вы молите о всесторонней свободе, вольном воображении, согласно которым каждый будет действовать по своему желанию, на свой лад, постоянно увлекаемый созидательной восторженностью на всё новые тропы, еще не хоженные, собственные, разнообразные, неожиданные, внезапные, бесконечно невероятные. Так вот, нет, здесь вам представлено доказательство того, что человек предпочитает оставаться в коробке: в своей комнате с окном, открытым наружу. Таков закон биологии человека; квадратный ящик, комната — это удобное и полезное человеческое изобретение. А окно, за которым расположился этот человечек, — это поэма личной жизни, свободного созерцания хода вещей. Миллион окон в небесной лазури. Тут-то и начинается чудо.

Сотню раз я думал: Нью-Йорк — это катастрофа; и пятьдесят раз: это прекрасная катастрофа.

Как-то вечером, около шести, я пришел на коктейль к Суини, своему приятелю, живущему в многоквартирном доме справа от Центрального парка, в сторону Ист-Ривер. Его квартира расположена на последнем этаже, на высоте пятидесяти метров над улицей. Мы посмотрели в окна, вышли на балкон и, наконец, поднялись на крышу.

Elliott Erwitt, USA. New York City. 1955. Evening scene with the Chrysler Building.

Elliott Erwitt, USA. New York City. 1955. Evening scene with the Chrysler Building.

Ночь была темная, воздух сухой и холодный. Весь город был освещен. Кто этого не видел, не может ни понять, ни вообразить. Необходимо, чтобы это ощущение набросилось на вас, овладело вами. Тогда начинаешь понимать, почему американцы вот уже двадцать лет гордятся собой, почему они позволяют себе повышать голос в мире и почему испытывают такое нетерпение, оказавшись у нас. Небо ликует. Кажется, будто Млечный Путь опустился на землю. Вы внутри него. Каждое окно, каждый человек — это свет в небе. И всё же структурой тысячи огней каждого небоскреба создается перспектива; она вырисовывается больше в воображении, нежели во тьме, пронизанной неисчислимыми огнями. Там есть и звезды — настоящие — но лишь в виде отдаленного нежного мерцания. Сияние, блистание, обещание, доказательство, символ веры. Все чувства взбудоражены; в сердце разворачивается действие: крещендо, аллегро, фортиссимо. И вот мы уже внутри чувства, мы в упоении, мы твердо стоим на ногах, грудь колесом. Мы жаждем действия, мы преисполнены великой уверенности.

Это Манхэттен, его полыхающие силуэты. Это точность технологий, трамплин восторженности. Водная гладь, железные дороги, самолеты, звезды и вертикальный город в невероятных бриллиантах. Всё здесь, и всё — настоящее.

Девятнадцатый век покрыл землю своими уродливыми и бездушными творениями. Жестокость денег. Двадцатый век рвется к изяществу, к гибкости. Катастрофа перед нами, во мраке, совсем юное, новое зрелище. Ночь стирает тысячи предметов для дискуссий, душевных ограничений. Так значит, то, что мы видим здесь, правда! Значит, всё возможно. Так пусть же сюда внимательный умысел впишет человека, пусть разумное оснащение и благородная мысль, обращенные к человеческим бедствиям, принесут в город радость. Пусть воцарится порядок.

Этот альбом The Magical City, выставленный сейчас в витринах, опубликовало к Рождеству издательство «Чарльз Скрибнер и Сыновья». Я размышляю, веду спор с самим собой. И исправляю: «Феерическая катастрофа». Вот слово, отражающее наши ощущения и звучащее здесь в глубине наших душ в шумных дебатах, не дающее покоя нашим сердцам в течение пятидесяти дней: ненависть и любовь.

Для нас эта феерическая катастрофа — рычаг надежды.

Le Corbusier, United Nations headquarters, New York City, 1947-1952. (Комплекс зданий ООН в Нью-Йорке, спроектированный Л

Le Corbusier, United Nations headquarters, New York City, 1947-1952. (Комплекс зданий ООН в Нью-Йорке, спроектированный Ле Корбюзье)

Добавить в закладки