«Р.: Да, но если исповедовать личную любовь, то придётся переживать за кого-то одного, так что на других у тебя просто времени не остаётся.

 Е.: Вот поэтому у меня нет бабы, которая рядом со мной.

 Р.: Ну, понятно.

 Е.: Я вообще, в принципе, не могу представить, что я бы всю любовь вместил в какого-то одного человека. И если глобально подходить, я зверей люблю больше, чем людей, а ещё больше деревья» (интервью «Панки в своем кругу»).

 Эти выразительные слова Летова, сказанные еще в молодости, в 1987 году, подводят нас к теме реальных женщин и алхимической «Женщины».

Всё творчество Летова — насквозь, предельно асексуально, анти-лирично, там нет никакой «романтики» и в целом не встречаются женские персонажи, кроме героинь песен «Эй, бабища, блевани» и «Я ненавижу женщин». Сложно найти автора более равнодушного к теме любви, отношений полов, эротике и тому подобного — не только в русском роке, но и, пожалуй, во всей русской поэзии!

В жизни Летов, конечно, не был настолько аскетичен — как он иронично писал в стихотворении 1994 года: «И женщины меня ну никак не миновали», но в целом — вне всяких сомнений, что «тайна женственности», вдохновлявшая поэтов от Данте до Блока, Летова практически не интересовала.

Этот яркий феномен далеко не случаен с точки зрения алхимической психологии. Выдающийся российский герметик и алхимик Евгений Головин в своих лекциях многократно подчеркивал, что основной трудностью для работы у современного искателя философского камня и возвращения в Эдем является онтологическая «гинекократия» — метафизическое порабощение мужского начала женским эросом: «"Великая мать" отнюдь не патриархальная любящая Ева, плоть от мужской плоти, это зловещее порождение вечной тьмы, близкая родственница первичного, несотворенного хаоса: под именем Афродиты Пандемос она отравляет мужскую кровь сексуальным кошмаром, под именем Кибелы угрожает кастрацией, безумием и влечет к самоубийству» («Эра гинекократии»). «Великая мать» — это в прямом смысле «притяжение земли» в ее удушающей материальности, та самая «мясная избушка», в которой помирает душа.

И вот — о чудо! — среди сотен разнообразных «романтиков и «лириков» появляется счастливое исключение — «пророк, сильный делом и словом», который при этом практически свободен (в рамках земной ограниченности, конечно) от этого довлеющего диктата! Тот, кто изначально владеет  достаточно чистым «сульфуром» — мужским духом огня —  для всего дальнейшего процесса Делания.

Теория алхимии, в сущности, достаточно проста, хотя и энигматически запутанна: существуют два начала — одухотворяющий, формирующий Огонь и «первоматерия», хаотичная недифференцированная Вода, из которой в начале времен был создан мир. Эта первоматерия, организованная по принципу текучести и неопределенности воды, также называется «философской ртутью» или «Меркурием философов», с операциями над которым и начинается весь процесс работы над философским камнем. Финальное объединение очищенных Сульфура и Меркурия образуют алхимического Андрогина, в котором преодолены различия между активным и пассивным, мужским и женским, духом и материей.

Но закономерно возникает следующий вопрос: если Сульфур уже есть, то как же быть с Меркурием? Чем была та женская меркуриальная первоматерия, с которой работал Летовский творческий огонь? Особенно если он был настолько равнодушен и нечувствителен к женской стороне бытия вовне себя?

И вот здесь мы выходим на тонкую и красивую диалектику, понимание которой требует чуткости к алхимическому мировоззрению. «Герметика признает лишь одну динамическую оппозицию: мужское и женское. В проявленности человека мужчиной или женщиной, другой полюс сокращается до минимума в земном теле и земной душе, однако доминирует в теле субтильном» — говорил Головин в лекции «Алхимия и ее эманации». Именно обретение ВНУТРИ себя женского начала, а не притяжение к нему вовне есть верное обретение первоматерии, с которой можно работать дальше.

В интервью Летова мы находим поразительные описания его мистических переживаний, которые совершенно недвусмысленно говорят о том, что сам характер этих переживаний был «женским» — разумеется, не в «гендерном», а в принципиальном смысле: воспринятых через призму собственного растворения, отдачи себя, добровольного слияния.

 «По настоящему, любовь — это когда тебя вообще нет. Я это и Богом называю. Я просто могу объяснить то, что я испытывал. Меня как бы вообще не было. Я был всем и через меня хлестал какой-то поток. Это была любовь. Я не могу сказать, что я любил кого-то или что-то. Это была просто любовь. Как весь мир. Я и был всем миром» (1990 год).

«Я сразу скажу, что если ты решился творить и стал в себя погружаться, то неминуемо — НЕМИНУЕМО — придёшь к неким собственным корням. И к национальным. И дальше… глубже… к общечеловеческим. И ещё глубже, наверное! Тут даже не надо никаких усилий нелепых прилагать, это само собой, самым естественным образом происходит. Изнутри. Словно в водоворот попадаешь. В воронку» (1991 год).

Данный образ снисхождения к самым низким, недифференцированным слоям бытия — причем без всяких собственных усилий — это идеальный образ обретения первоматерии, причем, что еще более удивительно, высказанный, разумеется, без всяких теоретических познаний об алхимии! В этом опыте Летов и обретал ту внутреннюю меркуриальную Женщину, которая вступала в реакцию с сульфурическим огнем его агрессии и воли.

***

Если говорить более конкретно о процессе получения первоматерии, который в стадиях Великого Делания считается наитруднейшим, то помимо внутренних переживаний творца это более явно видно из самого творчества.

Лучшая метафора к самому стилю творчества «Гражданской обороны» — это космическая мозаика. Нагромождение переплетающихся образов «Русского поля экспериментов», «Прыг-скока», «Ста лет одиночества», «Невыносимой легкости бытия» и множество других песен. Лирического героя, субъекта, оформляющего собой все увиденное, там никогда нет — это вне-человеческий мир хтонического ужаса и хаоса. Поэтому, кстати, главные песни ГО такие длинные — короче они просто не получаются, чтобы соответствовать вселенским размерам, длинным перечням всех уровней бытия.

Визуально Летов также всегда любил принцип мозаичности: коллажированные обложки многих его альбомов — еще один намек на хаотичность прекрасного пространства возможностей, где все равно всему и связано со всем.

Не менее важно сказать и о «последовательности операций».

В творчестве «Гражданской обороны» хорошо известны несколько «водоразделов», самый главный из которых — роспуск группы в 1990 году и создание нового проекта «Егор и Опизденевшие» с совершенно новым звуком, духом и стилистикой. Разница между «Русским полем экспериментов» и «Прыг-Скоком» настолько колоссальна, что кажется, будто, говоря алхимическим языком, перед нами и вправду «две разные материи». Поэтому станем осторожно считать, что именно тут и проходит граница между фазами трансформации «подготовительного вещества».

Серия из альбомов «Армагеддон-попс», «Здорово и вечно» и «Русское поле экспериментов» — по сути, единое «полотно», триптих. Общий дух этого периода — предельная «монстризация» реальности, доведения ужаса от нее до таких высот, что дальше просто невозможно. Самоубийственный пафос и драйв, истерический накал перегруженного звука, кошмарное «босхианство» образов — разложение «привычного мира» идет вплоть до мельчайших его составляющих, до атомов.

Всего две цитаты из выдающего алхимического автора 20 века Фулканелли, которые так уместны здесь, что даже не нуждаются в комментировании:

 «Если материя не унижена и не умерщвлена, — утверждает автор манускрипта, — вам не удастся выделить из неё наши элементы и начала».

Но мало этого — «Прежде чем обтесать (taillée) камень, дабы он послужил основанием как готического, так и философского здания, неотёсанному, нечистому, материальному и грубому камню придавали образ дьявола».

 Триптих названных выше альбомов завершает всю предыдущую линию творчества 1986–1989 годов: материя реальности полностью демонизирована, «унижена и умерщвлена». И как финальная «вишенка на торте» — неимоверное совпадение Летова и Фулканелли:

«И когда масса сия почернеет, то говорят, что она мертва и бесформенна… Тогда выделяется смрадная серебристо-чёрная жидкость. Обоняние нечувствительно к этому запаху, воспринимается он лишь рассудком».

«Вечность пахнет нефтью» — гипнотически повторяет несколько раз Егор в финале коды «Русского поля экспериментов». И чему-то загадочно смеется…

***

Не имея возможности, хотя и не отрицая желания анализировать каждый альбом и многие выразительные «алхимические» места из песен и интервью, попытаемся обобщенно охватить то, что у Летова становится следующими за «нигредо» стадиями Делания.

Мы уже говорили о том, что суть обретения философского камня — «реинтеграция», возвращение в Эдем. Летов вряд ли читал алхимических авторов и того же Юлиуса Эволу (среди десятков имен своих любимых авторов он ни разу не упоминает эту фамилию). Тем примечательнее полное дословное совпадение:

 «Существует природа бессмертных и природа смертных; высшая область «тех, кто есть», и низшая тех, кто проходит «становление» <…> Данная дихотомия является последствием падения одних и вознесением других, — в соответствии с Гераклитовой концепцией бога «как бессмертного человека» и человека как «смертного бога» (Ю.Эвола «Герметическая традиция»).

 и

 «Словно смертный бог в мире без греха» (Е.Летов «Солнцеворот»).

Но если Эдем утрачен, как же в него вернуться? Ответ прост — его нужно… создать заново!

 «Меркурий Трисмегист сказал, что желающий в совершенстве постичь это Искусство, должен, так сказать, построить новый мир» — писал Парацельс.

«Мы должны сотворить новую глобальную революцию, создать нового, настоящего Человека, лишенного комплексов и каких бы то ни было аксиом. Человека живого, настоящего, такого, какой сделал первую наскальную надпись» — Летов в интервью «На стороне титанов».

Однако все это лишь «подход» к сути — а ответ на вопрос «Каким же именно будет этот «новый Человек» и «смертный Бог» нам лишь предстоит найти.

И вот мы выходим на важнейшую, ключевую тему Летова — его «фирменную», стержневую и как угодно назвать ее еще в том же духе тему — тему ПРАЗДНИКА.

 «Хотелось бы мне ещё, чтобы близкие мои и далекие — взяли бы, “хоп!” — и хотя бы на пару секунд испытали бы то, что я испытывал в свои НАИЛУЧШИЕ, НАИСВОБОДНЕЙШИЕ МОМЕНТЫ!.. И самому, конечно, испытывать то же, что испытывали или испытывают в настоящий момент они. Вот тут бы всё и началось. Тут бы и настал… НОВЫЙ ГОД» — экстатически восклицает о цели своих сокровенных чаяний Летов в конце своего «евангелического» интервью «200 лет одиночества».

Праздник — понятие настолько принципиальное для Летова, что его можно безошибочно именовать «положительным центром» его теории и практики. Праздник — то, что диаметрально противопоставлено «сырому и кислому небытию»: «Нету ничего, что я не могу себе позволить: от Вечного и святейшего бытия — до сырого и кислого небытия!» (интервью «Приятного аппетита»).

Итак, Праздник (с большой буквы) — это «Вечное и святейшее бытие». В скобках отметим: какой дивный когнитивный диссонанс испытываешь, когда встречаешь такую риторику на страницах подпольного фензина!

Переживается оно как невероятная интенсивность «переживания ВСЕГО» — как-то самое описанное Летовым состояние «Я был всем и через меня хлестал какой-то поток. Это была любовь. Я не могу сказать, что я любил кого-то или что-то. Это была просто любовь. Как весь мир. Я и был всем миром».

А вот — еще более конкретно: «МАЛО мне, когда всё “более-менее”. Хочу, чтоб ЛЕТАЛО просто всё от восторга в седьмые небеса! И надо сказать, что это у меня иногда получалось. Испытывал я это. И не раз. И в этом я — счастливый человек, хоть и стыдно мне за все мои гадости и глупости» («200 лет одиночества»).

Не неуместно будет здесь привести слова античного философа Плотина, также учившего о том, что цель божественности человека — переживание мистического экстаза слияния с Единым: «А если бы счастье имелось у того, в ком чрезмерно присутствует жизнь, — то только у чрезмерно живущего присутствовало бы счастье» («Эннеады» 1.4)

Плотин, по его словам, переживал такое экстатическое состояние всего четыре раза за жизнь и после этого ему было настолько плохо, что «обратное ниспадение» было хуже смерти. Сколько раз этот взлет был доступен Летову — никто не знает, но мы можем увидеть этот процесс взлета и падения в строках песни «Фейерверк»:

И когда он тосковал, свою песню распевал

Про смешной нескончаемый день

Целая неделя — нескончаемый день

И полгода — беззвёздная ночь.

Или в одном из последних стихотворений:

 Здравствуй, мир

Вот и я перед тобой

Полтора землекопа без прикрытия

Всё потерял во время

Неистовых войн за Праздники (2007)

«Нескончаемый день» — это Бодрствование духа. То состояние, которое противоположно водам сна, смерти и забвения. Состояние непрерывности и неизменности собственной сущности, великой самотождественности, которую ничто не под силу разрушить.  Трагичное, никогда не окончательное, но постоянно утверждающее себя.

 То, что это на самом деле возможно — что это не мечта, не бред, не фантом — писал сам Летов в одном из своих последних стихотворений незадолго до смерти, которое звучит как триумф достигшего успеха адепта:

 Всё что мне удалось передать по наследству —

То не святость, не букость

То здоровая дурость

Уверенность

в том, что запросто можно

исчерпать океаны бессилия

Да не просто ладонью

А своею собственной.

«Сырое и кислое небытие» не всесильно — его можно «запросто исчерпать собственной ладонью». И тогда — «новая алхимия, новая природа, новая наша земля», куда отправляются в ковчеге добрые звери на обложке последнего альбома «Зачем снятся сны». И среди них — сам Егор.