Перевод статьи Der Spiegel

Три года войны в секторе Газа глазами солдат «Правило было таким: стреляй в любого, кого видишь»

Более 70 000 погибших, еще больше раненых, повсеместные разрушения: десять израильских солдат рассказывают о чувстве мести, приказах открывать огонь и «сопутствующем ущербе».

Записали Ави Болотински, Юлиане фон Миттельштедт и Торе Шрёдер •

11 октября 2026 г., 17:51

Издание DER SPIEGEL побеседовало с десятью израильтянами, которые после теракта ХАМАС 7 октября 2023 года служили в секторе Газа, управляли беспилотниками или выбирали цели для авиаударов. Связь с некоторыми из этих солдат была налажена при содействии израильской организации «Нарушая молчание» (Breaking the Silence), которая собирает свидетельства военнослужащих о нарушениях и преступлениях, совершенных армией. DER SPIEGEL по мере возможности проверило эти заявления, сопоставив их с другими сообщениями и независимыми данными, и считает их достоверными.

Почти все солдаты говорят на условиях анонимности; их подразделения и личные данные не разглашаются, так как они опасаются негативных последствий. Большинство из них отказываются снова отправляться в сектор Газа, хотя один из них был направлен туда всего несколько недель назад. В секторе Газа уже год действует режим прекращения огня, однако израильская армия по-прежнему оккупирует около двух третей территории и регулярно наносит удары по целям внутри анклава. 

● Давид: Приказ стрелять на поражение

● Яир: Удары беспилотников

● Юваль: Месть

● Яаков: Разрушение

● Томер: Желтая линия

● Ноам: «Наза 300»

● Шауль: Невиновных нет

● Омри: Цели ХАМАС

● Таль: Обвинение задним числом

● Итай: Живой щит

Давид, резервист пехоты: «Мое подразделение убило множество безоружных мужчин»

Давид служил резервистом в пехоте и с октября 2023 года неоднократно направлялся в центральную часть сектора Газа и город Хан-Юнис.

Я с самого начала знал, что эта война будет тяжелой. Но я не мог себе представить, *насколько* тяжелой. И не мог представить, как долго она продлится. Максимум месяц, думал я. Мысль о том, что война затянется на годы, казалась невозможной. А еще были масштабы разрушений. С точки зрения отдельного солдата, в этом есть своя логика. Какое-то здание — самое высокое в нашем секторе? Мы его уничтожаем, потому что оно может представлять угрозу. Но затем самым высоким становится следующее по высоте здание, и так продолжается, пока всё не будет разрушено. Поначалу нам поручали уничтожать конкретные здания. Позже нам стали поручать целые сектора.

Когда я вернулся в Газу в 2025 году, на многие мили вокруг были одни руины. 

Официально целью было создание «буферной зоны». Но однажды я слышал, как высокопоставленные офицеры говорили: «Арабов нужно наказать». Нужно понимать: мы отбираем у них всё больше земли, оттесняя их всё дальше и дальше.

Когда мы использовали гражданские дома в качестве баз, нам часто приказывали поджечь дом при отступлении. Это не уничтожало здание полностью, но делало его непригодным для жилья. Мы понимали: цель состояла в том, чтобы не дать жителям вернуться. Я также видел, как солдаты, которым нечем было заняться, с помощью бульдозеров уничтожали оливковую рощу.

Мое подразделение состояло из относительно образованных, светских израильтян. Но чем дольше длилась война, тем меньше их было готово нести службу в резерве. На смену им приходило все больше религиозных фанатиков-мессианцев; для них участие в боевых действиях — это *мицва*, религиозный долг. Во время моей второй командировки в зону боевых действий таких людей в моем подразделении было много; они говорили безумные вещи: «Мы должны уничтожить всех арабов, мы должны строить поселения, мы сотрем Газу с лица земли». То есть вещи, которые можно услышать от таких министров, как Бецалель Смотрич или Итамар Бен-Гвир.

После того как район был эвакуирован, официально там не оставалось мирных жителей. Любой, кто там оставался, считался предположительно причастным к террористической деятельности. В таких случаях действовали максимально свободные правила применения оружия. В некоторых подразделениях приказ звучал так:

«Стреляйте в любого, кого увидите».

Наш командир был другим; он говорил: «Не стреляйте в женщин и детей, но мужчин призывного возраста убивайте». Нам постоянно твердили: «Помните, любой может быть разведчиком, любой — связным, любой может быть замешан в этом — такова тактика ХАМАС». И это правда: мы часто находили тайники с оружием в домах, и, конечно, они не воюют в военной форме. Четкие правила применения оружия существовали лишь для того, чтобы избежать огня по своим, а не для защиты жителей Газы. 

Однажды я был в ночном патруле с другими солдатами. Вдруг мы услышали шум и заняли укрытие. Затем увидели двух мужчин на велосипедах — метрах в двадцати пяти от нас — и открыли по ним огонь. Они были безоружны. Чуть дальше двое мужчин грузили что-то в грузовик; мы выстрелили и в них. Они уехали; не знаю, выжили ли они. А потом мимо проходили еще двое мужчин; мы открыли огонь и по ним. Потом мы были в ужасе от самих себя. Мы убили нескольких человек. Мы выполнили приказ, но это противоречило нашей подготовке. На учениях стреляют только по вооруженным людям, но никогда — по мирным жителям из засады.

 После этого командир провел своего рода инструктаж. Он сказал: «Не обманывайтесь, это были не мирные жители, а боевики ХАМАС, переодетые в гражданское. Это зона эвакуации. Им здесь нечего делать. Если они здесь, значит, они причастны к терроризму». Вот и всё. И к этому быстро привыкаешь. В первый раз, может, и испытываешь смятение, но в следующий — просто закуриваешь сигарету, звонишь отцу и говоришь: «Я еще одного убрал».

Мое подразделение убило множество безоружных мужчин. Просто потому, что это были мужчины призывного возраста, оказавшиеся в нашем секторе. Мы часто устраивали засады. Выдвигались рано утром, под покровом темноты, используя приборы ночного видения; добирались до места, занимали позиции и, по сути, стреляли в любого, кто проходил мимо. Мы ничего не знали о международном праве. Когда ты там солдат, ты об этом не думаешь. Ты просто делаешь то, что от тебя требуется. 

Был момент, который меня сломал. Однажды мы наткнулись в одном из домов на боевиков ХАМАС; они открыли по нам огонь — несколько наших ребят погибли или получили тяжелые ранения. После этого командир роты произнес вдохновляющую речь. Он сказал что-то вроде: «Мы выполнили задачу. Мы заплатили очень высокую цену, но продолжим эту войну — самую справедливую из всех войн». Это был какой-то чертов фарс! Гибель моих друзей казалась жертвой, принесенной этой войне на уничтожение. А потом я ходил на похороны, и туда приходили правые политики со словами: «Мы построим поселения в Газе». Это приводило меня в ярость.

Яир, оператор беспилотника: «Разрешение на удар обычно приходило через несколько секунд».

Яир (ему около 30 лет) — оператор беспилотника. Он был мобилизован 8 октября 2023 года и служил в резервном подразделении, которое отслеживало перемещения войск и наносило удары.

 После 7 октября мы действовали в рамках расширенных правил ведения боя. Существовало три категории: «ограниченная» (целью могли стать только вооруженные боевики с явным намерением атаковать), «лимитированная» (атаке мог подвергнуться и вспомогательный персонал боевиков) и «расширенная» (атаковать разрешалось любого, кого сочли врагом). Что считалось определением врага? Любой, кто был хоть как-то связан с ХАМАС, «Исламским джихадом» или другими террористическими организациями. Не имело значения, чем именно этот враг занимался в данный момент — спал или просто гулял.

Также существовали категории, определявшие допустимое число жертв среди гражданского населения при атаке; мы обозначали их на иврите аббревиатурой «Наза». «Минимальная»: только сама цель. «Уровень первый»: до пяти погибших. «Уровень второй»: до десяти. «Уровень третий»: до двадцати. Таковы были ожидаемые показатели потерь для нас, операторов беспилотников; для пилотов истребителей цифры были совершенно иными. В ходе предыдущих войн принципиально важным было избегать жертв среди мирного населения; даже первая категория — то есть до пяти погибших — допускалась крайне редко. В секторе Газа ситуация была иной. Кстати, она отличалась и от того, что происходило в то же время в Ливане. В результате мы иногда наносили удары на разных участках фронта в течение одного дня, следуя при этом разным правилам.

 За час до каждой смены мы проходили инструктаж, где нас знакомили с установленными правилами применения силы и показывали видеозаписи недавно совершенных атак. О мести на инструктажах не говорили, но в наших расчетах были солдаты, которые обсуждали эту тему. Помню одного солдата, который рассказывал о гибели родственника и говорил, что собирается дать выход своему гневу.

Вскоре мы поняли, что правила применения силы устанавливаются высшим командованием — безусловно, при участии начальника Генерального штаба, — и что эти директивы обязательны для всей армии. Насколько мне известно, в секторе Газа большую часть времени действовал режим «расширенных» полномочий (высший уровень, категория 3). Лишь спустя более года армейское руководство приняло меры по минимизации сопутствующего ущерба — то есть числа жертв среди мирного населения.

Ракета, запускаемая с беспилотника, обладает ограниченной разрушительной силой. Ею нельзя убить сразу много людей, если только они не стоят очень плотной группой. Мы старались избегать жертв среди гражданского населения. Однако на экранах мы видели лишь нечеткое черно-белое изображение, поэтому нам было трудно с уверенностью определить, ведет ли себя человек подозрительно. Часто нам приходилось полагаться на разведданные, поступавшие от бригад, действующих непосредственно на земле. Например, человек становился подозреваемым и целью, если выходил из дома, в котором, по данным разведки, проживал боевик противника. А поскольку такая ситуация наблюдалась в отношении трети или даже половины всех домов в секторе Газа, нам приходилось самим решать: подождать и посмотреть, что будет делать этот человек, прежде чем наносить удар.

В наши обязанности входило сканирование окружающей обстановки практически перед каждым крупным авиаударом по зданию, поскольку для них обычно использовались очень мощные бомбы. В армии эта процедура называется «проверкой цели» (target clearance). Мы также отвечали за BDA — оценку ущерба, нанесенного в ходе боевых действий (после ударов). 

Все зависело от того, кто был нашим «клиентом» — какая бригада или подразделение пользовались нашими услугами. Если речь шла, например, о пехотных подразделениях в секторе Газа, мы должны были сканировать местность вокруг войск на предмет наличия потенциальных противников или подозрительной активности. Если кто-то приближался к нашим солдатам ближе чем на 300 метров, мы были обязаны нанести удар. Сокращение дистанции создавало бы для них угрозу. Между палестинцами — будь то мирные жители или боевики — и солдатами всегда должна была сохраняться достаточная буферная зона. Часто возникали большие сомнения в том, действительно ли у приближающихся людей были враждебные намерения. Но нам даже не требовалось устанавливать наличие оружия, чтобы начать атаку. Внутри нашего расчета из трех человек часто шли споры. Зачастую окончательное решение принимал командир. Встречались и такие командиры, которые были весьма склонны к тому, чтобы без колебаний открывать огонь.

Перед каждым ударом мы должны были согласовывать действия с так называемой «ударной группой» — центром тактического управления и связи, который выдавал разрешение на атаку. Обычно это разрешение давалось за считанные секунды.

Мы никогда не делали предупредительных выстрелов.

Я не могу подтвердить утверждение армии о том, что юрист всегда автоматически одобряет каждый удар; я лично такого не наблюдал.

Юваль Грин, резервист-десантник: «Убить человека было более безопасным решением».

Юваль Грин, 28 лет, студент-медик. В качестве резервиста он около 50 дней — с конца ноября 2023 года по январь 2024 года — находился в составе 55-й десантной бригады в Хан-Юнисе. Вместе с другими солдатами он выступил с открытым письмом против участия в боевых действиях в секторе Газа и отказался от дальнейшей службы в резерве. Он — единственный, кто выступает под своим настоящим именем.

 Однажды к нам в подразделение пришел Эзра Яхин. В прошлом он состоял в еврейской террористической организации «Лехи» и участвовал в резне в Дейр-Ясине (где в 1948 году было убито более сотни палестинских жителей деревни — прим. ред.). Он рассказывал нам об этой резне — и никого это не тронуло. Думаю, это хорошо характеризует царившую тогда атмосферу. Наш командир тоже не стеснялся в выражениях. Он говорил примерно так: «В этот раз мы не проявим никакой жалости. Если ребенок зайдет в дом, где находится террорист, мы должны убить его вместе с этим ребенком». Это было безумием. Но подобные вещи звучали постоянно. И это отражало образ мыслей всех вокруг. Командир не говорил: «Стреляйте в кого хотите». Он намеренно выражался туманно — так, чтобы это позволяло убивать палестинцев просто так. 

«Многое из этого служило тому, чтобы утолить жажду мести, а не только по военным соображениям».

За время моей службы в секторе Газа наш взвод убил двоих человек. Они находились в нескольких сотнях метров, и часовые сочли их подозрительными. Я не знаю, что там произошло. Может, это были террористы, а может, и нет. Всё воспринималось как угроза. И это было вполне обоснованно: убить человека казалось более безопасным вариантом. К тому же многие в моем подразделении были идиотами — перепуганными идиотами. Звучит высокомерно, но так оно и было. Думаю, они убили тех двоих, даже не понимая зачем. 

До сих пор не знаю, в чем заключалась наша миссия в секторе Газа. Конечно, мы находили и объекты, связанные с терроризмом — туннели, боеприпасы. Но многие дома мы разрушали просто так, без всякой причины. Во многом это делалось ради того, чтобы утолить жажду мести, а не по военным соображениям. Помню, когда мы покидали дом, который занимали целую неделю, командир приказал его сжечь. Причины, которые он назвал, были абсурдными. Я сказал, что не хочу участвовать в уничтожении дома палестинской семьи. На следующий день я ушел.

Я не готов мириться с насилием, которое моя страна чинит в секторе Газа. Однако я не могу забыть и о том, что ХАМАС совершил 7 октября. Поэтому этим заявлением я также хочу подчеркнуть: сторонники палестинцев не должны поддерживать насилие со стороны ХАМАС.

Яаков, резервист: «Это была тактика выжженной земли».

Яаков, которому сейчас за сорок, после 7 октября 2023 года добровольно отправился в зону боевых действий. В общей сложности он провел в секторе Газа около 250 дней: сначала у границы, а затем в центральной части сектора и в коридоре Нецарим.

Нам было приказано сравнять с землей две трети села Чирбет-Чусаа, чтобы создать «зону безопасности» длиной около одного километра. Всякий раз, когда мы взрывали около дюжины домов старинными минами, кто-нибудь произносил речь по радио, чтобы все могли ее услышать. В моем батальоне были люди, потерявшие 7 октября брата или подругу. Говорили, что эти дома взрывают в память о погибших. Весь сектор аплодировал. Казалось, что мы взрывали дома не просто из военных соображений, а из мести. По-человечески я мог это понять. Но морально это казалось неправильным. 

После этого меня направили в так называемый коридор Нецарим. Но слово «коридор» здесь не подходило: это была территория размером с большой город — и при этом совершенно пустая. Нам говорили, что раньше здесь жили более 50 000 человек. Но теперь не было видно даже фундаментов домов. Кругом был только песок. Это зрелище глубоко потрясло меня. Это были не те разрушения, что возникают в ходе боя. Это было сделано систематически. Во время нашего первого пребывания в Хирбет-Хузаа, где во многих домах мы находили вещи израильских заложников, действовал приказ: не разрушать системы водоснабжения и школы. Подразумевалось, что люди сюда вернутся. Позже ситуация изменилась. Стало ясно: палестинцам просто некуда будет возвращаться. Это была тактика «выжженной земли». Гибель людей должна была бы стать самым страшным, но именно эти разрушения потрясли меня сильнее всего. Они останутся здесь на десятилетия.

В коридоре Нецарим уцелели лишь два здания, не занятых армией. Одно из них принадлежало Исламскому университету: оно было частично взорвано и накренилось набок. Другим была Турецкая больница; ее внешнюю стену использовали как мишень для учебной стрельбы. Позже оба здания были полностью разрушены. Мы, солдаты, жили в мобильных жилых модулях с кондиционерами и душевыми.

В Нецариме нечего было делать. Не было ни боев, ни атак со стороны ХАМАС. А когда солдатам нечем заняться, риск падения боевого духа возрастает.

За те более чем 80 дней, что мы там провели, моя бригада убила от 160 до 170 человек. Лишь одного из них подозревали в том, что он был вооружен.

Самого оружия никто не видел: была ночь, а у него при себе был предмет, который можно было принять за оружие. Его убили примерно в 500 метрах к северу от коридора — то есть непосредственной угрозы он не представлял, — и мы так и не осмотрели его тело. Но не только его — всех погибших записывали в террористы.

Попасть в число подозреваемых легко. Вот пример, свидетелем которого я стал: по улице шли три человека — примерно в 150 метрах от границы коридора, в пределах разрешенной для них зоны. Кто-то заметил их и решил, что они передвигаются боевым порядком: двое впереди, один позади. Мы даже не знали, знакомы ли они друг с другом. Затем последовал обмен репликами по рации. Тот, кто обнаружил потенциальную угрозу, спросил: «Что думаешь?» Кто-то другой высказал свое мнение. Оператор беспилотника, находившийся недалеко от Тель-Авива, сказал: «Да, похоже, они движутся военным строем». Затем командир передал по рации: «Есть ли в секторе подозрительные лица?» Ответ: «Да, есть подозрительные лица».

Давайте ненадолго перейдем на иврит: людей называют «анашим». Боевиков ХАМАСа называют «мелухлахим», что означает «грязные». Так вот, сначала оператор сказал: «Я вижу трех "анашим"» — трех людей. К тому моменту, когда их увидел командир, они уже стали «мелухлахим». Их статус изменился: из просто людей они превратились в боевиков ХАМАСа — или, смотря как на это посмотреть, опустились на ступень ниже. Сомнений больше не оставалось. С чего бы человеку, не являющемуся террористом, идти рядом с двумя другими людьми? В реальной жизни такого ведь не бывает, правда? Значит, это наверняка террористы. Командир отдал приказ уничтожить их. Беспилотник выпустил ракету, и их не стало.

Еще один случай: палестинцы были на пляже; стояла жара, и они хотели освежиться. Наш сектор заканчивался у моря. На пляже стоял какой-то знак — его установили давным-давно, и мы решили, что он обозначает границу. Люди вошли в воду и тем самым пересекли границу, невидимую для них. Корабль ВМС принял их за террористов — и открыл огонь.

Был еще один случай в Нецариме, который я не могу забыть: однажды утром я сидел на командном пункте, солнце только вставало. Поступил доклад, что на крыше здания находится наблюдатель ХАМАС. Туда направили дрон, и оператор сказал: «Этот человек развешивает белье». Тогда офицер заметил: «Палестинские мужчины не развешивают белье. Должно быть, это наблюдатель». Оператор дрона снова сказал: «Нет, он стоит к нам спиной и развешивает белье». Тогда командир танкового взвода, входившего в наше подразделение, сказал: «У меня прямая видимость. Можно стрелять?» Командир спросил: «Ты видишь наблюдателя?» К этому моменту он уже определенно считался наблюдателем — «тацпитаном». Был отдан приказ открыть огонь.

Минут через двадцать к зданию помчались машины скорой помощи и начали вывозить раненых и убитых. Вскоре после этого я увидел сообщение на израильском новостном сайте: палестинцы заявляют, что погибли двенадцать членов одной семьи. Всегда говорят именно так: «заявляют». И я подумал: это были мы.

Когда в 90-х меня направили в Ливан, для выстрела танковым снарядом по зданию требовалось разрешение генерала. В Газе всё просто: «Да, стреляй». Соображения о сопутствующем ущербе были отброшены после 7 октября. Конечно, маскировка под видом выполнения повседневных дел — обычная тактика в партизанской войне. Но даже если бы — вопреки всему — 50 процентов убитых действительно оказались боевиками ХАМАС (а это высокий показатель), все равно оставались бы 50 процентов ни в чем не повинных мирных жителей.

Еще была процедура, которую мы часто применяли. Она называется «Альман Каш» — «соломенная вдова»; дурацкое название, смысла которого никто не понимает. Вы отправляете израильское подразделение в район, откуда не было эвакуации, — обычно для сбора разведданных. Они занимают позицию незамеченными — например, в пустом доме. Если к ним приближаются палестинцы (которые, разумеется, не знают, что там находятся наши солдаты), по ним открывают огонь. Обычно на помощь приходят другие люди, и по ним тоже стреляют. За считанные минуты погибают пять, шесть или семь человек. В отчете потом пишут: «ликвидировано семь террористов». Но нет, это просто семь человек, переходивших перекресток. Важный нюанс: мы не убиваем, мы «ликвидируем». Мы всегда так это формулировали.

Когда срок моей службы подошел к концу, я отказался его продлевать. Командир батальона сказал: «Ты устал; если не можешь продолжать — я понимаю. Ты сделал многое». Я ответил: «Нет, я не устал. Я ухожу, потому что-то, что мы здесь делаем, — аморально. Я отказываюсь служить тем, кто так поступает». Я хотел, чтобы другие солдаты это услышали, хотел подать пример, задать моральный ориентир.

Очевидно, что эта война диктовалась не только сугубо военными и оперативными соображениями. Речь шла о бесконечной мести. Демократическое государство не должно так действовать. Израиль был основан после Холокоста на принципах Устава ООН, созданного для предотвращения военных преступлений. Весь моральный фундамент существования Израиля держится на недопустимости военных преступлений. Подрыв этого принципа подрывает саму основу легитимности нашего государства. Это безумие.

Томер, заместитель командира роты: «Достаточно было просто сказать: мне угрожали».

Томер прослужил заместителем командира роты в секторе Газа более 350 дней — в период с декабря 2023 года по сентябрь 2026 года.

Я впервые попал в сектор Газа в декабре 2023 года. Нашей задачей было создание «безопасной зоны» вдоль границы с Израилем, что подразумевало снос домов. В январе 2024 года я стал заместителем командира роты, а вскоре после этого мы вошли в Хан-Юнис. Там не было дорог, и не осталось ни одного дома, который не был бы поврежден. Нашей задачей было захватить определенные районы и зачистить их от террористов.

Мы спали в палестинских домах. В туалет ходили в пакеты, которые потом выбрасывали. Некоторые солдаты спали на матрасах и диванах бывших жильцов. Приказ был четким: ничего не брать. Но однажды я увидел солдата с велосипедом. Другой хотел раздать найденные им куфии — палестинские платки. Это меня разозлило, и я его прогнал.

Что подорвало мою веру в армию, так это использование того, что мы называли «платформой». Однажды на инструктаже, когда зашла речь об отправке «платформы» в туннель, я спросил, что это значит. Ответ был таким: «Это человек из Газы или с Западного берега». Я сказал, что это не та армия, которую я знал, и что у них не может быть на это разрешения. Командир батальона ответил: «Пусть лучше пострадает он, чем кто-то из наших солдат».

 Позже к нам привели человека. Командир батальона сказал, что не знает, сколько этому человеку заплатили. Возможно, он делал это добровольно.

 Я ответил, что это не похоже на добровольное решение, если человеку приходится принимать его в таких обстоятельствах. Уничтожение туннелей было оперативной необходимостью, а ХАМАС всячески этому препятствовал — например, минируя входы. Поэтому мы отправили этого человека в туннель.

 За все 350 дней пребывания в секторе Газа я ни разу не видел террориста — разве что в самом конце, и то издалека. В меня ни разу не стреляли. Но на солдат моей роты нападали; были погибшие от самодельных взрывных устройств и противотанкового оружия. И хотя со мной лично ничего не случилось, я, как и все остальные, жил с постоянным ощущением угрозы. Было широко распространено мнение, что в Газе нет невиновных, что все там поддерживали ХАМАС, голосовали за них и ликовали по поводу резни 7 октября.

Наши правила применения силы были четкими: вооруженного человека, пересекающего границу, следовало уничтожить. В безоружного — стрелять предупредительными выстрелами или отгонять его пулеметным огнем. Но часто было трудно определить, кто представляет угрозу, а кто нет. Однажды в Рафахе мы увидели старушку; к ее трости была привязана белая ткань. Мы полагали, что этот район пуст. Среди моих солдат возник спор: а вдруг это ловушка? Я решил, что она не представляет угрозы и ей нужно дать воды. Было жарко. Я не стал вылезать из танка, а попросил солдата передать женщине бутылку. Он воскликнул: «Что? Нет, ни в коем случае!» — и отбросил бутылку в сторону. Позже я все же дал ей воды; прибыл командир батальона, и женщину передали Шин-Бет — службе внутренней безопасности. 

В другой раз мы заметили кого-то, кто заносил что-то в здание. Один из моих солдат хотел открыть огонь. Но я не доверял его суждениям: он был импульсивным, чуть ли не палец на спусковом крючке чесался. И все же в итоге я сам выстрелил по зданию из гранатомета. Позже мы выяснили, что там ничего не было. Здание было повреждено, но никто не пострадал — и всё же потом у меня возникли сомнения. Я задавался вопросом: стрелял ли я лишь для того, чтобы угодить солдату?

В Рафахе нашей единственной задачей было разрушение домов. То, что поначалу мы делали только в приграничной зоне, теперь мы проделывали по всему Рафаху. Нам говорили, что речь идет об уничтожении инфраструктуры террористов — и что любой дом считается вражеской инфраструктурой. Кроме того, через эту территорию планировалось проложить дороги, чтобы облегчить контроль над ней. Возможно, мои действия способствовали перемещению населения. Тем не менее, я предпочитал сам принимать решения. Если бы там не было меня, там оказался бы кто-то другой. Возможно, человек добрый и ответственный. А может, и нет.

 Моим последним заданием было обеспечение безопасности «желтой линии» — фактической границы — на севере сектора Газа. Армия построила базу на возвышенности, окружив ее высокими валами; там были радиоантенны, наблюдательные пункты и бетонный командный пункт. Были душевые, туалеты и электричество. По любому, кто приближался к «желтой линии» ближе чем на 30 метров, открывался огонь. С одной стороны, для танкового выстрела требовалось множество разрешений. С другой — всё было очень просто. Нам говорили: чтобы стрелять через «желтую линию», нужно ощущать угрозу. По сути, это подсказывало, как создать ситуацию, оправдывающую стрельбу. Достаточно было лишь иметь возможность сказать: «Мне угрожали». 

Ноам, резервист военной разведки: «При нанесении удара по высокопоставленному члену ХАМАС гибель нескольких сотен мирных жителей рассматривалась как сопутствующий ущерб».

В военной разведке Ноам отвечал за выбор целей.

В мои обязанности входило составление досье на цели, включая оценку возможного сопутствующего ущерба. Мы фиксировали все имеющиеся сведения о местонахождении и самой цели, времени пребывания человека в конкретном месте и планируемом времени атаки. Если требовалось нанести удар по человеку у него дома и было известно, что он там находится, процедура была довольно стандартной. Подготовка данных для атаки на рядового боевика занимала полдня. Во время войны высокопоставленные члены ХАМАС скрывались, а по рядовым боевикам наносили удары, когда те находились дома. Это была самая удобная возможность.

 В своей работе я использовал систему Lavender — инструмент анализа больших данных, предоставляющий информацию о принадлежности человека к военной организации, его роли в ней и степени активности. Lavender выдает исходные данные, которые офицер разведки (такой как я) использует для определения целей.

 Больше всего меня поразило то, что многие из этих ударов наносились не по тем людям, которых необходимо было ликвидировать по важным военным соображениям. Скорее, цель состояла просто в том, чтобы убить как можно больше боевиков ХАМАС, независимо от их ранга. От этой практики отказались — отчасти потому, что командование осознало: она не столь эффективна, как ожидалось.

 Первоначально главной задачей было ослабление инфраструктуры ХАМАС в рамках подготовки к наземному наступлению. Это означало необходимость разрушить как можно больше туннелей, поскольку в них располагались склады оружия, ракетные установки и командные пункты. Поэтому требовались масштабные бомбардировки городов и дорог. Кроме того, подлежали уничтожению высотные здания, с которых открывался обзор местности, где предстояло действовать армии.

 Меня беспокоил вопрос эвакуации гражданского населения. Армия прилагала огромные усилия, чтобы люди покинули опасную зону, однако укрыться в безопасных местах стремилось меньше людей, чем ожидалось. Военные разделили сектор Газа на так называемые «полигоны», установив для каждого из них квоты эвакуации: до 25, 50 и 75 процентов. Для зданий, намеченных в качестве целей, квота эвакуации составляла 75 процентов. Если исходить из того, что 25 процентов людей все же оставались в этих зданиях, то потенциальное число жертв среди мирного населения было очень велико — сотни, а возможно, и больше. Я не знаю точно, что происходило после того, как мы утверждали эти цели, и были ли они в итоге атакованы.

При нанесении ударов по высокопоставленным представителям ХАМАС гибель сотен мирных жителей иногда допускалась как сопутствующий ущерб. Помню случай с Ибрагимом Биари, командиром ХАМАС в Джабалии. Именно из Джабалии исходила угроза многочисленных террористических атак на израильских солдат и ракетных обстрелов израильских городов. Было принято решение нанести бомбовый удар по Джабалии, чтобы ликвидировать командира ХАМАС. За несколько часов до атаки, состоявшейся 31 октября 2023 года, наш командир собрал нас и сообщил, что начальник Генерального штаба отдал приказ об ударе, ожидая, что число жертв среди гражданского населения составит 300 человек. Удар действительно был нанесен. Мне неизвестно окончательное число погибших. (Согласно данным организации Airwars, погибло не менее 126 человек; примечание редактора.)

Впрочем, подобные случаи были редкостью. Зачастую удавалось наносить удары с гораздо большей точностью. Мне известно лишь о нескольких случаях, когда в расчет принимался сопутствующий ущерб, превышающий 100 жертв. При выборе целей, которые я определял сам, число жертв среди гражданского населения было значительно меньше — максимум десять человек.

Все, с кем я работал, были настоящими профессионалами. Мы опирались на имеющиеся данные и старались действовать, следуя четкой методике. Некоторые рассуждали так: если слишком много думать о последствиях удара по той или иной цели, то атаки вообще не будут проводиться. А если бы мы не действовали своевременно, это могло бы поставить под угрозу безопасность наших солдат и жителей Израиля.

Шауль, резервист: «Солдаты просто поджигали дома».

Шаулю, резервисту медицинской службы крупной бригады, чуть больше 30 лет. После 7 октября он трижды участвовал в операциях в секторе Газа: сначала на севере, а затем, в частности, в Рафахе. Последние два года он не служит.

Помню, как мы впервые прибыли в сектор Газа в конце октября 2023 года. Один из командиров огляделся и воскликнул: «Как прекрасны эти разрушения!» Меня это возмутило, потому что, во-первых, мы не знали, что происходит с нашими заложниками, а во-вторых, не подобает радоваться таким масштабным разрушениям. У другого солдата брат был убит террористами ХАМАС на фестивале «Нова»: он постоянно твердил о необходимости создания «Великого Израиля» и о том, что среди арабов нет невиновных. Он с гордостью отстаивал эти взгляды; он был не только расистом, но и религиозным фундаменталистом. Отчасти из-за того, что он был никудышным солдатом, командиры следили за тем, чтобы он не попадал на передовую.

Служба в секторе Газа — это постоянные перепады из одной крайности в другую: когда нет боевой задачи, делать совершенно нечего — сплошная скука. Но при этом нужно всегда быть готовым к действию, так что режим работы — либо «ноль», либо «сто». Иногда я слушал радиопереговоры других подразделений, чтобы иметь возможность немедленно отреагировать. Официальная связь велась сдержанно и дисциплинированно, а вот разговоры и поведение солдат порой были далеки от этого. Случались и поджоги: по инструкции мы должны были поджигать только те дома, где располагались сами, чтобы не оставлять врагу никакой информации. Но солдаты просто поджигали дома — от скуки и в отместку. Они говорили, что арабы это заслужили. 

Наш командир строго следил за соблюдением правил применения оружия: стрелять разрешалось, только если мы видели террористов, — в том числе для того, чтобы избежать случаев «дружественного огня». Я был свидетелем нескольких раз, когда когда это всё же происходило. Однажды обстреляли дом, в котором отдыхал солдат. Он погиб. Другому солдату выстрелили в голову. Он тоже умер.

В другой раз солдаты открыли огонь по зданию, где находилась палестинская семья. Возможно, они также заложили там взрывное устройство. Среди раненых были женщины, подростки и пожилые люди. Возник спор о том, стоит ли оказывать им медицинскую помощь. Врачи настояли на своем и добились того, чтобы помощь была оказана.

Однажды я увидел группу из примерно 50 палестинцев в возрасте от 15 до 40 лет в кузове открытого грузовика. У них были завязаны глаза, а руки стянуты за спиной пластиковыми хомутами. Их везли на допрос. Солдат кричал на них по-арабски и толкал.

Когда я служил в Рафахе, я стал свидетелем использования «живых щитов», которых называли «москитами». Я видел там двоих или троих таких людей: молодых палестинцев — обычно только в обуви и нижнем белье, с завязанными глазами и связанными руками. В домах, служивших нам временными базами, их постоянно подвергали воздействию громкой музыки по радио, чтобы они ничего не слышали. Их отправляли в туннели и дома; во время выполнения заданий они должны были носить израильскую военную форму и камеры GoPro. Приказы они получали от бойцов спецназа — опытных солдат, владеющих арабским языком. Не припомню, чтобы кто-то в армии на это жаловался. Это приводило меня в бешенство.

Позже я вступил в жаркий спор с другом, который служил в другом подразделении спецназа. Он говорил, что эти люди не были невиновными: даже если они не были боевиками ХАМАС, то уж точно — пособниками; к тому же альтернативой было бы отправлять туда собственных солдат. Использование «Москитов» было стандартной практикой. Командир бригады тоже был в курсе — он находился совсем рядом.

За время службы я видел множество тяжелых ранений и смертей, в том числе от рук снайперов ХАМАС и на минах-ловушках. Какое-то время я не мог избавиться от запаха крови и больше не мог спать в одиночестве. Я чувствовал себя оторванным от общества и замкнулся в себе. Теперь я довольно успешно научился отгонять эти воспоминания.

Омри, резервист военной разведки: «Людьми двигала жажда мести».

Омри, которому сейчас около двадцати пяти лет, служил в военной разведке. В его задачи, помимо прочего, входило отслеживание определенных членов ХАМАС. 

Я был на дежурстве, когда в конце октября 2023 года был убит Ибрагим Биари, командир батальона ХАМАС в Джабалии. Армия знала, что он скрывается в туннеле под лагерем беженцев, но не знала его точного местонахождения, поэтому пришлось уничтожить несколько крупных зданий и проходящие под ними туннели. Я не понимал, почему они пошли на такие разрушения и гибель стольких мирных жителей, ведь он не был ключевой фигурой в ХАМАС. (По данным организации Airwars, погибло не менее 126 человек; прим. ред.) Если бы речь шла о Яхье Синваре (лидере ХАМАС в секторе Газа; прим. ред.) — тогда понятно. Но Биари не играл такой уж важной роли; до войны его имя, вероятно, знали немногие. С 7 октября прошло всего три недели, и людьми двигала жажда мести. Мы заранее не обсуждали, какой опасности этот удар может подвергнуть наших заложников.

Я также знаю об ударе по Айману Мабхуху в сентябре 2024 года. С военной точки зрения он не имел большого значения; цель носила скорее символический характер. Армия давно не ликвидировала высокопоставленных представителей ХАМАС и хотела послать сигнал как политическому руководству, так и населению. Тот факт, что он находился прямо посреди «гуманитарной зоны» Аль-Маваси, не имел никакого значения. При ударе использовались тяжелые боеприпасы. Погибли десятки мирных жителей, хотя сам он находился в палатке, а не в туннеле. К тому времени гибель такого количества гражданских лиц стала обычным явлением. Впоследствии СМИ представили его как главаря террористов, но это был вздор.

За время службы я не раз слышал о том, что при одном ударе ожидаются потери среди мирного населения, превышающие 100 человек.

 Многое из того, что происходило и происходит на этой войне, вызывает у меня тревогу — в том числе и то, в чем я сам принимал участие. 

Таль, военнослужащий: «Вы убили настоящего журналиста».

Таль участвовал в ликвидации последствий удара по больнице «Насер» в Хан-Юнисе 25 августа 2025 года, в результате которого погибли 22 человека, включая пятерых журналистов.

Когда люди гибнут или получают ранения, армия первым делом пытается связать их с ХАМАС. Ведь если объявить погибших террористами ХАМАС, это выглядит лучше в глазах мирового сообщества. Мы называем этот процесс «посмертным обвинением». Достаточно даже слабой связи с ХАМАС. Если человек десять лет назад получал зарплату от правительства ХАМАС в секторе Газа, его уже могут заклеймить как террориста ХАМАС.

В первоначальном заявлении об атаке на журналистов у больницы «Насер» также утверждалось, что были убиты шесть террористов ХАМАС. Говорилось, что целью был военный объект, представлявший угрозу для солдат. Солдаты называли такие устройства «камерами ХАМАС», поскольку группировка могла использовать их для наблюдения за всем, что происходит поблизости. Их целью было вывести такие камеры из строя. Но оператор Reuters, ставший мишенью, не был террористом. Они убили настоящего журналиста. Именно поэтому я считаю своим долгом рассказать о том, что там произошло.

У меня сложилось впечатление, что эти солдаты изначально воспринимали журналистов как террористов. Поэтому у них не было внутренних барьеров, мешающих открыть по ним огонь.

Итай, солдат срочной службы: «Мы считали, что убивать любого мужчину призывного возраста — это нормально».

Итай проходил службу в пехотном подразделении. Сначала он был дислоцирован на Западном берегу реки Иордан, а после 7 октября 2023 года — с перерывами, в течение примерно года — в северной части сектора Газа.

Мы прибыли в Газу в первый месяц войны — и нам было страшно по многим причинам. Во-первых, у нас практически не было опыта; Во-вторых, мы участвовали в боях в кибуцах 7 октября и видели, на что способен ХАМАС. Мы потеряли друзей. Когда мы вошли в сектор Газа, напряжение было колоссальным. Поэтому мы применяли значительную огневую мощь и большие объемы боеприпасов. Мы заходили в каждый дом только после того, как по нему был нанесен удар. Кроме того, мы забрасывали здания гранатами, вели огонь из танковых орудий и пулеметов.

Через некоторое время после начала войны начались операции по сносу зданий. Командир нашей роты объяснил, что нам необходимо создать буферную зону шириной более километра вдоль границы с сектором Газа. Когда жители окрестных кибуцев вернутся, они не должны видеть там никаких построек — так они будут чувствовать себя в безопасности. Иногда мы также сносили дома, чтобы проложить пути снабжения для армии. В какой-то момент снос домов стал нашей основной задачей. Хотя нас этому не обучали, мы минировали здания и подрывали их. Мы также уничтожали школы, солнечные электростанции и резервуары с водой. Все это классифицировалось как террористическая инфраструктура, поскольку ХАМАС мог воспользоваться электричеством или водой.

В первые недели войны правил ведения боя практически не существовало.

Слово «мирные жители» вообще не произносилось. Правило было простым: стреляй в любого, кого видишь.

По крайней мере, в моем секторе. Ситуация изменилась лишь после того, как в декабре 2023 года солдаты застрелили трех израильских заложников, несмотря на то, что те несли белый флаг. Но даже новые правила носили скорее рекомендательный характер. Командир роты говорил, что нам следует стараться не стрелять в женщин, детей или людей с белым флагом. Неизменным на протяжении всей войны оставалось одно: любой мужчина призывного возраста считался террористом, причем понятие «призывной возраст» трактовалось весьма вольно. Это мог быть диапазон от 16 до 60 лет, но и люди моложе или старше тоже попадали под это определение. 

Общее настроение было таким: это зона боевых действий; мы приказали палестинцам уйти (через листовки или текстовые сообщения), поэтому любой, кто остался, — законная цель. Командир говорил, что в нашем секторе не осталось мирных жителей, и мы ему верили. Однажды мой сослуживец стоял в карауле; он был утомлен, заметил кого-то, но промахнулся. Этот случай обсуждали так, словно он совершил нечто предосудительное. Многие в моем подразделении видели в каждом палестинце террориста. Безусловно, свою роль играло и желание отомстить.

Каждый раз, когда кто-то из нашего подразделения убивал человека, мы записывали его в террористы, хотя обычно не осматривали тело после случившегося. Мы убили множество палестинцев. Думаю, большинство из них были безоружны. В детей мы намеренно не стреляли. Если в них и попадали, то, как правило, случайно: солдат принимал ребенка за взрослого мужчину.

Командир однажды объяснил нам: если бо́льшая часть мирного населения эвакуирована из района, мы можем действовать там так, словно сражаемся с египетской армией в пустыне. Теперь я понимаю, что это не так, но тогда мне это казалось правильным. Мы думали…

Считалось допустимым убивать любого мужчину призывного возраста. Отчасти это объяснялось тем, что события 7 октября нанесли нам тяжелую психологическую травму. Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы это осознать. Многие вещи были очевидны с самого начала, но я просто не мог их разглядеть. Использование палестинцев в качестве «живого щита» окончательно убедило меня в том, что мы ведем войну неправильно. 

Вместо собак, которых мы использовали раньше, нам дали «москита». В первые же месяцы слишком много животных погибло. Мы использовали этого палестинца так же, как собак: он должен был заходить в здания перед нами, чтобы в случае засады или срабатывания мины-ловушки удар принял на себя он, а не мы. Мы заставляли его открывать шкафы и поднимать матрасы. Он понимал, что в любой момент может погибнуть при выполнении этих действий. Но он также знал, что мы представляем для него еще большую угрозу. Поэтому у него не было выбора.

На нем не было ни формы, ни снаряжения — только джинсы и футболка. Не все солдаты относились к нему хорошо. Когда срок нашей службы подходил к концу, мы сказали ему, что он может идти. Я не знаю, что с ним стало потом. Возможно, его снова использовали в качестве «москита». Но не исключено, что его застрелили. 

Комментарий пресс-службы ЦАХАЛ

В ответ на запрос SPIEGEL касательно выдвинутых обвинений пресс-служба армии заявила, что военные наносят удары исключительно по военным объектам и принимают «меры, осуществимые в данных обстоятельствах», стремясь «максимально минимизировать сопутствующий ущерб гражданскому населению и гражданским объектам». В заявлении также отмечается: «Ни на одном из этапов войны мы не осуществляли и не санкционировали атаки, которые, как ожидалось, могли бы привести к гибели 300 или более человек». Люди не становятся мишенями лишь на том основании, что они призывного возраста; те, кто остается в зоне эвакуации, «не классифицируются автоматически» как террористы. Использование гражданских лиц в качестве «живого щита» запрещено армейскими уставами.