radio.syg.ma


radio.syg.ma is a community platform for mixes, podcasts, live recordings and releases by independent musicians, sound artists and collectives
Create post
Architecture and Cities

«Московский дневник» Вальтера Беньямина vs. «Московская экскурсия» Памэлы Трэверс

Полина Проскурина-Янович 🔥2

Узкие тротуары, роднящие Москву с Неаполем, линии церквей и куполов, выдающие ее азиатскую тягу к окружности, тюрьма как самое счастливое место, китайцы, торгующие на морозной улице бумажными цветами — такой проступает Москва в «Московском дневнике» Вальтера Беньямина и «Московской экскурсии» Памелы Трэверс. Сквозь эти тексты видно отражение противоречивого города в пристальном взгляде двух разных людей.

«Московский дневник» Вальтера Беньямина и «Московская экскурсия» Памелы Трэверс — два свидетельства о советской Москве конца 1920-х — начала 30-х годов. Оба текста писались как личные заметки, без прицела на публикацию. Отсюда максимальная честность, а в случае Беньямина — интимность содержания и интонации.

Вальтер Беньямин, эссеист, философ, теоретик культуры, жил в Москве в декабре 1926 — январе 1927 года. Он приехал как частный турист, мог свободно перемещаться по городу, бывать в гостях, посещать кафе, музеи и театры по своему выбору и вкусу. Круг его общения составляли люди театральной и литературной среды, и город раскрывался прежде всего с их ракурса.

Памела Трэверс, поэтесса и писательница, прославившаяся серией детских книг о Мэри Поппинс, побывала в столице осенью 1932 года в составе туристической группы и была вынуждена изучать Москву по гос. сценарию: жить в выделенной гостинице и посещать заведения, входящие в программу «Интуриста». Кремль, Дом проституции, детский сад, Дворец бракосочетания, фабрика, стадион, Третьяковская галерея, тюрьма.

Несмотря на такой разный контекст поездок, оба смотрели на Москву сквозь схожие внутренние к ней вопросы. Сопоставив цитаты авторов с разным культурным и политическим бэкграундом, можно получить объемное представление о Москве и москвичах тех лет.

Город и архитектура

Александр Родченко. Бульвар к Сухаревке. 1929 год

Александр Родченко. Бульвар к Сухаревке. 1929 год

Вальтер Беньямин:

«Для архитектурного облика города характерно множество двух- и трехэтажных домов. Они придают ему вид района летних вилл, при взгляде на них холод ощущается вдвойне. Часто встречается разнообразная окраска неярких тонов: чаще всего красная, а также голубая, желтая и (как говорит Райх) также зеленая. Тротуар поразительно узок, к земной поверхности здесь относятся столь же скупо, сколь расточительно к воздушному пространству».

«О городе: похоже, что византийские церкви не выработали собственной формы окна. Завораживающее впечатление, малопривычное: мирские, невзрачные окна колоколен и главного придела церквей византийского стиля выходят на улицу, словно это жилые дома».

«В первой половине дня в соборе Василия Блаженного. Его наружные стены лучатся теплыми домашними красками над снегом. На соразмерном основании вознеслось здание, симметрию которого не увидишь ни с какой стороны. Он все время что-то скрывает, и застать врасплох это строение можно было бы только взглядом с самолета, против которого его строители не подумали обезопаситься».

«Замечено, что люди ходят по улице лавируя. Это естественное следствие перенаселенности узких тротуаров, такие же узкие тротуары можно встретить разве что иногда в Неаполе. Эти тротуары придают Москве нечто от провинциального города или, вернее, характер импровизированной метрополии, роль которой на нее свалилась совершенно внезапно».

Памэла Трэверс:

«Этот поразительный город похож на гигантские кинодекорации. Трудно привыкнуть к его азиатской тяге к окружности».

«Кто такой Василий Блаженный? В его честь воздвигнут собор, возвышающийся на Красной площади. Не могу назвать его образцом дурного вкуса, на мой взгляд, вкус тут отсутствует начисто — нагромождение одного архитектурного кошмара на другой».

Люди и их повседневность

Александр Родченко. Репортаж с&nbsp;<nobr>фабрики-кухни</nobr>. 1932&nbsp;год

Александр Родченко. Репортаж с фабрики-кухни. 1932 год

Памэла Трэверс:

«Вдоль всех улиц тянутся очереди за продуктами. Люди стоят молча и серо. Их выносливость поразительна. На лицах застыло постоянное отсутствующее выражение, словно они находятся под наркозом».

«Вот чего не хватает в России — личного во взгляде! Повсюду тут встречаешь лица застывшие и невыразительные, а глаза стеклянные и пустые».

«Самое счастливое место, которое я видела в России, — это московская тюрьма. (…) Несмотря на грязь и невзрачность обстановки, лица заключенных сияли радостью. А почему бы и нет? Антиобщественный поступок, который привел их за решетку, стал для них глотком свободы, позволив вырваться из общей массы».

Вальтер Беньямин:

«Речь зашла о квартирах. Их оплачивают по кв. метрам. Цена квадратного метра определяется в зависимости от зарплаты квартиросъемщика. Кроме того, все, что превосходит 13 кв.м на человека, оплачивается в тройном размере, как квартплата, так и плата за отопление».

«Нищенство не агрессивно, как на юге, где назойливость оборванцев все еще выдает остатки жизненной силы. Здесь оно — корпорация умирающих. Углы улиц, по крайней мере в тех кварталах, где бывают по делам иностранцы, обложены грудами тряпья, словно койки в огромном лазарете по имени Москва, раскинувшемся под открытым небом».

«Безрадостная мещанская обстановка оказывается еще более удручающей, поскольку комната убого обставлена. Но мещанскую обстановку отличает завершенность: стены должны покрывать картины, подушки — софу, покрывала — подушки, безделушки — полочки, цветные стекла — окна. Из всего этого случайно сохранилось только одно или другое. В этих помещениях, выглядящих словно лазарет после недавней инспекции, люди могут вынести жилье, потому что помещения отчуждены от них их образом жизни. Они проводят время на работе, в клубе, на улице».

«В то же время есть кое–какой вид комфорта, неизвестный в Западной Европе. Государственные продовольственные магазины открыты до одиннадцати часов вечера, а дома — до полуночи и даже позже. Слишком много жильцов и квартирантов: дать каждому ключ от дома невозможно».

Власть и пропаганда

Первомай, 1925&nbsp;г.

Первомай, 1925 г.

Вальтер Беньямин:

«Сначала в государственном магазине, там наверху, на длинных стенах вдоль всего помещения, картины, составленные из картонных фигур и призывающие к единению рабочих и крестьян. Изображение в распространенном здесь слащавом скусе: серп и молот, шестерня и прочие механические приспособления сделаны, невероятно нелепо, из обтянутого плюшем картона. В этом магазине товар был только для крестьян и пролетариев».

«Аплодисменты в театре были жидкими, и возможно, что это также объясняется не только самим впечатлением, сколько официальным приговором. Потому что постановка безусловно была великолепным зрелищем. Но такие вещи, по-видимому, связаны с господствующей здесь общей осторожностью при открытом выражении мнений. Если спросить малознакомого человека о его впечатлении от какого угодно спектакля или фильма, то в ответ получаешь только: “у нас говорят так-то и так-то” или “большинство высказывается об этом так-то”».

Памэла Трэверс:

«Принцип — вот это слово! Оно звенит в ушах каждую минуту. Без принципов вы в России все равно что покойники. Зато, усвоив советские принципы, можете быть сколь угодно беспринципны».

«Сидя в русском театре, начинаешь понимать, как Советскому государству удалось довести страну до крайности: добавьте к природной склонности к актерству непрекращающуюся пропаганду и бесконечные плакаты, и вы сможете приручить человека к нынешнему режиму».

Магазины и уличные торговцы

Папиросница. Страстная площадь, 1926&nbsp;год. Александр Родченко

Папиросница. Страстная площадь, 1926 год. Александр Родченко

Памела Трэверс:

«Торгсин — единственный магазин, в который нам разрешено заглядывать, наполнен обычной туристической бесвкусицей: русскими шалями, сотканными, скорее всего, в Бирмингеме, корявыми безногими деревянными фигурками, какие можно увидеть в любой кустарной лавке в Лондоне, а рядом, конечно, «новое советское искусство» — шкатулки, фарфор, медальоны с избражением тракторов, лебедок и кранов».

Вальтер Беньямин:

«Перед государственными магазинами часто встречаются очереди; за маслом и другими важными товарами приходится стоять. Здесь бесчисленное количество магазинов и еще больше торговцев, у которых, кроме корзины с яблоками, мандаринами и земляными орехами ничего нет. Чтобы защитить товар от мороза, его накрывают шерстяным платком, поверх которого на пробу лежат две-три штуки».

«Я разрешил загадку человека с алфавитной доской: он торговал буквами, которыми помечали калоши, чтобы не спутать».

«Я снова встретил китайцев, продающих бумажные цветы, такие же, как и те, что я привез Штефану из Марселя. Но здесь, похоже, еще чаще встречаются бумажные животные, по форме напоминающие экзотических глубоководных рыб. Потом еще есть люди, чьи корзины полны деревянными игрушками, тележками и лопатками (…). Другие расхаживают со связками разноцветных флажков за плечами. Все игрушки сработаны проще и добротнее, чем в Германии, их крестьянское происхождение совершенно очевидно».

«Все — крем для обуви, иллюстрированные книги, канцелярские принадлежности, выпечка, даже полотенца — продаются прямо на улице, словно это происходит не в зимней Москве с ее 25 градусами мороза, а неаполитанским летом».

Театр и культура

«Принесса Турандот» Гоцци в&nbsp;постановке Вахтангова, 1922&nbsp;г.

«Принесса Турандот» Гоцци в постановке Вахтангова, 1922 г.

Вальтер Беньямин:

«У Станиславского шли “Дни Турбиных». Выполненные в натуралистическом духе декорации необычайно хороши, игра без особых изъянов или достоинств, пьеса Буглакова — совершеннейшая подрывная провокация. В особенности последний акт, в котором происходит «обращение” белогвардейцев в большевиков, столь же безвкусен с точки зрения драматического действия, сколь и лжив по идее».

«“Ревизор”, хотя он и был сокращен по сравнению с премьерой на час, все же закончился за полночь (…) И все же меня поразили невероятные расходы на постановку. При этом более всего на меня подействовали не дорогие костюмы, а декорации. За немногими исключениями действие происходило на крохотной наклонной площадке, в каждой картине на ней размещалась новая конструкция из красного дерева в стиле ампир и новая мебель. Тем самым создавалось множество прелестных жанровых картин, в соответствии не с драматической, а социологически-аналитической основной направленностью этой постановки. Ей придают здесь большое значение как адаптации классической театральной пьесы для революционного театра, однако в то же время попытка считается неудачной».

Памела Трэверс:

«(…) всех туристов, чтобы они поняли Россию, надо водить в театр сразу по прибытии. (…) Помимо игры актеров, которая в основном была великолепной, и новой трактовки пьесы, помимо самого Гамлета, наиболее интересной частью спектакля для меня стала публика. Это были такие зрители, о которых мечтает любой актер, но находит, как правило, лишь на небесах — публика, которая отдает себя без остатка, как инструмент музыканту».

«В театре я чувствовала полное слияние с русскими, возможно, потому, что театр — единственное место, где они становятся свободными людьми и не ведут себя как члены групп, ячеек, советов».

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.

Author