Борис Кутенков: Замысел нашей антологии утверждает идею вечной жизни

Реч#порт Редакция
07:19, 11 октября 20181013
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

В издательстве «ЛитГост» в начале 2019 года выходит второй том известной антологии «Уйти. Остаться. Жить», включающий 36 подборок рано ушедших поэтов позднесоветского периода, воспоминания о них и литературоведческие тексты. Книга одновременно и в «тренде» (учитывая всë нарастающую тенденцию к новому осмыслению советских реалий: правда, в основном в прозе — романы Александра Архангельского «Бюро проверки», Алексея Варламова «Душа моя Павел», Шамиля Идиатуллина «Город Брежнев», Дмитрия Быкова «Июнь», его же лекции и эссеистика), и абсолютно уникальная — в силу неотрефлексированности этого времени в поэзии. Парадоксальность замысла усиливается вниманием к ранней смерти, понятным и близким, разумеется, не всем читателям. Книга стала продолжением Литературных Чтений «Они ушли. Они остались», начиная с 2012 года проходящих в разных городах России и Зарубежья и организованных Борисом Кутенковым и президентом «Илья-премии» Ириной Медведевой (1946—2016) в память об ушедших молодыми поэтах постсоветского периода. Редколлегия второго тома: поэт, культуртрегер, куратор литературного клуба «Стихотворный Бегемот» Николай Милешкин; поэт, литературный обозреватель, сотрудник книжного приложения к «Независимой газете» НГ-Ex Libris Елена Семëнова; поэт, культуртрегер, редактор отдела критики и эссеистики портала «Textura» Борис Кутенков. О том, почему пришло решение проанализировать судьбы поэтов, ушедших в 70-е и 80-е, о самых ярких именах второго тома антологии и о том, как удавалось доставать тексты и биографии буквально из «подполья», Борис Кутенков рассказал в интервью Реч#порту. Беседовал Антон Метельков.

Обложка будущей антологии. Дизайн: Сергей Ивкин.

Обложка будущей антологии. Дизайн: Сергей Ивкин.

А. М.: В чëм основные отличия второго тома антологии от первого?

Б. К.: Прежде всего, помимо очевидного (книга охватывает последние периоды существования советской империи: 70-е и 80-е годы XX века; первый том составили стихи ушедших в 90-е и 2000-е), — явный и осознанный крен в сторону литературоведческой интерпретации в противоположность мемуарному дискурсу, который доминировал в томе первом. Такая эволюция связана и с моим личным разочарованием в самом явлении «посмертной памяти»: отклики на смерть поэтов последнего времени, известных и не очень известных, мемориальные вечера породили феерию домыслов, проявлений агрессии в социальных сетях, за которой было, честно говоря, неприятно наблюдать. О «незащищëнности» мëртвых, их подверженности всякого рода домыслам много пишет Мария Степанова, в том числе и в нашумевшем «романсе» «Памяти памяти». Этим летом я ехал в машине после премьеры фильма о герое нашего первого тома, а вокруг всë раздавались и раздавались смыслонасыщенные версии об «убийстве» и аргументы в пользу «самоубийства», голова шумела от уверенных догадок о личной жизни поэта… Хотелось в ответ на это просто глотнуть свежего воздуха, но на следующий день родились такие строки: «никаких не хочу “был таким” и “оставшийся след” / ожиданий чужих не хочу на стебельчатом крае / <…> / всяк забвеньем своим говорлив / лишь забвенье одно не играет…» Что откликается на цветаевское «пройти, чтоб не оставить следа».

Тем не менее мы изначально, самой идеей Чтений, выступили против «забвенья», и найти компромисс удалось, сделав второй том антологии преимущественно литературоведческим. Есть, конечно, и исключения. Большое, стихийно талантливое эссе Ольги Постниковой об Илье Рубине (1941—1977), важное именно поколенческим взглядом, где анализ стихов как бы вытекает из их биографической интерпретации в широком диахроническом срезе. Эта статья проливает свет не только на судьбу поэта, но и на общее с ним время, лучше любых филологических «копаний», и читается на одном дыхании. Дополненные критическим эссе Константина Комарова заметки Бориса Режабека о «звезде» ростовского андерграунда Борисе Габриловиче (1950—1970), творчеством которого автор занимается многие годы и при жизни Габриловича даже выступил соавтором его поэмы. Преимущественно биографический текст Льва Наумова, известного биографа Александра Башлачëва (1960—1988), — кстати, единственного рок-музыканта во втором томе, его тексты всецело выдерживают проверку «зрением», — в котором Лев пытается осмыслить прежде всего судьбу героя, а за ним идëт собственно аналитическая статья Ольги Балла о стихах из представленной подборки. И филологически тонкий, но и неравнодушный текст Валентина Бобрецова о Владимире Матиевском (1952—1985), где разговор о стихах и о жизни поэта неразрывны, словно по Батюшкову… Стихи сопротивляются интерпретационному произволу уже фактом своего существования: ложным толкованиям читатель, вне зависимости от своего профессионализма (а все авторы послесловий в нашей антологии — давно практикующие критики и литературоведы), всегда может противопоставить собственное впечатление. Личность поэта, его поступки, трудноверифицируемые априори, куда менее защищены от различного рода искажений — особенно в эпоху «мощных средств трансляции врождëнного идиотизма, которые получили люди с низким уровнем IQ в виде сотовых телефонов, интернета и социальных сетей» (А. Коровашко). Идеальное эссе в антологии «Уйти. Остаться. Жить» строится на органичном сочетании анализа судьбы и поэтики, но прежде всего хотелось бы внимательного чтения стихов и внятного донесения до читателя их места в литературной иерархии. При этом мы понимаем, что наилучший подход к такому тому — взаимодополняющий: интервью с родственником, за которым следует стиховедческий текст. Но тогда бы книга разрослась до неимоверных размеров, ведь и в настоящем виде она уже грозит стать «двухтомником во втором томе»; скорее всего, и выйдет в двух частях.

Ещë одно важное отличие второго тома от первого — полиграфическое. В томе предполагаются три цветные вкладки. Одна из них полностью посвящена рисункам поэтов, бывших ещë и художниками (идея соредактора антологии Николая Милешкина; Анатолий Кыштымов, «взрывной» и жизнелюбивый поэт из Хакасии, герой Вашей статьи, Антон, будет в числе оных), другая — рукописям и автографам поэтов антологии. Помимо этого будет вкладка с фотографиями Пятых Литературных Чтений «Они ушли. Они остались», прошедших осенью 2017 года на трëх московских площадках: в Культурном Центре Фонда «Новый мир», литературном клубе «Классики XXI века» и Культурном Центре имени академика Лихачëва. Осенью этого года, вопреки традиции, Чтения было решено не проводить из–за напряжëнной работы над книгой (а ведь у каждого из составителей ещë несколько других работ), но они запланированы на весну 2019, тогда же и состоятся презентации антологии в разных городах. У книги нестандартное дизайнерское решение — Сергей Ивкин творчески подошëл к созданию обложки, наполнив еë лицами поэтов и отразив ту самую эстетику «забвения» и поиска среди «подполья».

Николай Милешкин, Борис Кутенков, Елена Семенова. Фото: Валерия Исмиева.

Николай Милешкин, Борис Кутенков, Елена Семенова. Фото: Валерия Исмиева.

А. М.: Очевидно, что к вашему принципу составления антологии отношение может быть разное. Возникало ли у вас недопонимание с наследниками прав и как удавалось его разрешать?

Б. К.: Возникало, но не очень часто: всë-таки большинство родственников и друзей героев книги справедливо оценивают идею как благородную. Наследники одного известного поэта, подборка которого предполагалась в первом томе, заговорили о гонораре, затем, узнав, что проект делается на бескорыстной основе, порасспрашивали-подумали, отказали без объяснения причин… Потом эта лакуна вызывала множество удивлëнных вопросов у рецензентов книги. Чаще, однако, наследники приходят на помощь: например, уже отчаявшись найти родственников одного из молодых героев второго тома, в чужом фейсбучном обсуждении я случайно наткнулся на лично знавшую поэта хранительницу его архива. Благодаря общению с этой милой женщиной и знакомству с рукописями удалось внести ценные правки в уже составленную подборку. Оказалось, во избежание «рогаток» советской цензуры составители были вынуждены искусственно объединить разнородные стихи «про храмы» в цикл, дабы они не были «разбросаны» по книге, а одну строку в стихотворении за поэта вообще придумал редактор… И эта книга лежит в Ленинской библиотеке и является единственным доступным изданием поэта. Мне, честно говоря, заранее было бы неловко перед памятью поэта, если бы тексты мы поместили в искажëнном виде, поэтому за такую помощь я всегда благодарен.

Однако опыт показывает, что если родственник «упëрся рогом» (аргументы приводятся самые нелепые — от громадной значимости поэта, который «недостоин» находиться под одной обложкой с такими-то и такими-то, до «насаждения “эстетизации смерти”»), договориться не удаëтся ни при каких обстоятельствах. Слава Богу, при подготовке второго тома был всего один, хотя и огорчительный, такой случай, но мы решили не отказываться полностью от этого поэта (возможно, одного из лучших в своëм поколении) и публикуем о нëм две статьи — даже несмотря на досадное отсутствие подборки. С парадоксальностью, неоднозначностью затеи я и сам готов согласиться отчасти, но, как и пишу в предисловии к первому тому, всë это только плацдарм для осмысления важнейшей проблемы ранней смерти в постсоветское (применительно к этому тому — советское) время, индивидуальных судеб и индивидуальных поэтик. Да и замысел антологии не только предупредительный своим «memento mori», но и утверждающий идею вечной жизни самим фактом неоставленности и незабвения, глаголом «жить», который недаром стоит в конце названия.

А. М.: Удаëтся ли вам самим соединять тëплое человеческое отношение к поэтам, попавшим на страницы антологии, и трезвый ум, необходимый для такой работы?

Б. К.: Так как наша антология не монопроект, Елена Семëнова, Николай Милешкин и я принимают решение о включении / невключении поэта коллегиально, и два голоса «за» здесь составляют решающее большинство. При этом, соответственно, поэт может не вызывать тëплых чувств у проголосовавшего «против» него члена редколлегии, но, к счастью, такие случаи бывают редко: с выдающимися текстами всë примерно понятно на уровне элементарных вкусовых рецепторов, как и с графоманией. Все составители нашей антологии — профессионалы. Елена — давний сотрудник литературного приложения к «Независимой газете» и постоянная ведущая поэтического обозрения, выпускница Литинститута, поэт. Николай — куратор известного в московских и подмосковных кругах литературного клуба «Стихотворный бегемот», устраивающий по несколько авторских вечеров в неделю, человек с богатым читательским опытом и обширным диапазоном приемлемости (и неприемлемости, когда это необходимо, тоже).

При этом, разумеется, у каждого из нас уже сложился определëнный «костяк» любимых поэтов, о которых каждый будет рассказывать чаще, чем о других. Для меня это — минчанин Игорь Поглазов (1966—1980), поэт акселерационного типа и неподдельно трагического мироощущения, написавший за последние два года своей жизни около двухсот зрелых стихотворений. Москвич Владимир Полетаев (1951—1970), гениальный юноша, занимавшийся стихотворными переводами и к своим 19 успевший сформироваться как яркий, суггестивный поэт, работающий в «традиционной» манере и обновляющий еë (подборку Полетаева можно прочитать на нашем сайте «Textura»). Известный современникам в качестве сценариста Геннадий Шпаликов (1937—1974), у которого я нашëл 10-11 выдающихся стихотворений (в антологии о нëм есть два разнонаправленных эссе: австрийского поэта и слависта Патрика Валоха, пишущего прежде всего о стихах русскоязычного коллеги, и Дмитрия Быкова, продолжающего свой проект переосмысления советской литературы). Николай Рубцов (1936—1971), которого читателю, с одной стороны, представлять вроде бы не надо, но в нашей книге мы попытались показать Рубцова абсолютно «нового», не имеющего ничего общего с «певцом дубов и берëзок», которым его пытались сделать в рамках патриотического проекта… Помимо них назову Алексея Еранцева (1936—1972) из Кургана и уральца Вячеслава Терентьева (1940—1975), авторов, рождëнных советской почвенной традицией, но делающих что-то абсолютно своë, настоящее даже внутри этого дискурса, казалось бы, не оставляющего манëвров. И — ошеломляюще одарëнного религиозного философа Владимира Гоголева (1948—1989). Мы на протяжении последних шести лет довольно много занимались наследием ушедших в 90-е и 2000-е, и к «нынешним» поэтам я ещë не до конца успел привыкнуть, природниться, вникнуть должным образом в поэтику каждого, однако пристрастия и симпатии уже есть. Иногда возникает чувство ответственности, сравнимое с чувствами классного руководителя, отпускающего на свободу выпускников: то поколение всë равно уникальное, горячо любимое, осмысленное нами полностью; верю, что через какое-то время не только для нас, но и для читателей и рецензентов такими станут и авторы второго тома антологии.

А. М.: Есть ли различия в подходах составителей и как вы между собой распределяете обязанности? Возникают ли между вами какие-то конфликты?

Б. К.: На вопрос о различиях я частично ответил выше. Поэтов для второго тома рекомендует чаще всего Николай Милешкин, много времени уделяющий чтению в Ленинке книг отдельных авторов и различных антологий советского времени, пополнивший книгу значительным количеством имëн поэтов бывших союзных республик (так, в ней появились два ярких латвийских поэта: Клав Элсберг (1959—1987) в переводах Сергея Морейно и русскоязычный латыш Валдис Крумгольд, (1958—1985). На мне в основном критическая часть (подбор авторов для статей, первоначальная вычитка, выплата гонораров, за которые, как и за издание книги, спасибо Национальному Фонду поддержки правообладателей). Елена внимательно подходит к составлению «своих» подборок, редактированию, общению с наследниками…

Конфликтов нет, поскольку мы заняты общим делом и связаны не только дедлайном, который поставило перед нами издательство, но и пониманием важности. Если мои коллеги дружно возражают против статьи критика «с именем», которую я предложил первоначально, то, присмотревшись, я понимаю еë поверхностность, и коллегиальное обсуждение замены автора приводит к более удачному результату; в чëм-то, конечно, твëрдо стою на своëм. Если мне не до конца понятен поэт, пишущий в «авангардной» манере, то я скорее скажу «да», просто потому, что понимаю, насколько сложно было выделиться, будучи «другим», в условиях советского времени и насколько такие типологические черты поэтики не имели шансов на публикационный успех. Графомания же условно традиционалистская, не выбивающаяся из канона соцреализма, из тенденций «разрешëнной» поэтики, видна более отчëтливо. Но подделки, как и «живые», подлинные явления заметны на всех полюсах: в своей недавней статье, опубликованной в «Интерпоэзии», я предложил разграничение имитационной поэтики «узнавания» и имитационной «филологической» поэзии, из него и стараюсь исходить, но всякий раз не замыкаться в этой дихотомии и помнить, что подлинный шедевр переворачивает любые стереотипы, неизбежно сложившиеся за годы профессионализации.

А. М…: Можно ли усмотреть какие-то общие черты в судьбах героев вашей антологии? Или просто какие-то совпадения? Можно ли сделать какие-то обобщения по временному или пространственному признаку?

Б. К.: Зачастую эти обобщения довольно условные: при общности лет жизни и периодов становления здесь сказывается деление на авторов советских без кавычек, вроде уже упомянутых Алексея Еранцева и Вячеслава Терентьева (которые имели книжные и журнальные публикации, но в то же время эстетически сформировались в рамках «разрешëнного») и советских только по географическому признаку, «андерграундных» авторов вроде Михаила Соковнина (1938—1975) или Николая Данелии (1959—1985), которых приходилось «открывать» уже в 90-е. Уверен, что многих из них сложно представить под одной обложкой, особенно приверженцам чëткого разделения пространств, вроде недавно ушедшего от нас Олега Юрьева, ратовавшего за «андерграунд», или, в противоположность ему, Игоря Шайтанова, выступающего прежде всего за реанимацию советских явлений. Но «талант — единственная новость, которая всегда нова», и при чëтком, эстетическом художественном отборе и обширно-контекстуальном критическом осмыслении каждого явления вырисовывается картина единой литературы, пусть и неизбежно разнородной в своих сегментах. Гораздо больше частных перекличек и совпадений: уже упомянутый «авангардист» Николай Данелия — сын режиссëра Георгия Данелии, снимавшего фильм по сценарию Геннадия Шпаликова, другого героя антологии, поэта в целом традиционной манеры, прозаизировавшего «сакральный» пафос классики Золотого века… В отдельную эстетическую линию можно выделить поэтов-правозащитников: Вадим Делоне (о последнем будет републикован очерк Натальи Горбаневской, вместе с которой они участвовали в знаменитой «демонстрации семерых» 25 августа 1968 на Красной площади), Илья Габай (1935—1973), Юрий Галансков (1939—1972). Ещë поэтов-«смогистов» — это феерически талантливый Леонид Губанов (1946—1983), издание которого, увы, на данный момент недоступно в продаже русскоязычному читателю (в планах книжная серия антологии «Уйти. Остаться. Жить», которая, очень надеюсь, исправит и эту, и другие несправедливости), и Сергей Морозов (1946—1985), продолжающий линию Мандельштама, воспринявший его как бы «через голову» своего учителя Арсения Тарковского, но своеобразно перевоплощающий поэтику того и другого. (Сборник Морозова силами Владимира Орлова и покойного Бориса Дубина вышел только что в издательстве «Виртуальная галерея»). На недавно прошедшем в клубе «Стихотворный Бегемот» вечере памяти Морозова выяснилось, что в одной из двух своих прижизненных публикаций, в альманахе Дворца пионеров, он оказался под одной обложкой с Леонидом Губановым.

Соотношение этих труднопересекающихся в советское время, да и сейчас, пространств, их взаимная перекличка на уровне эстетик — вот тот вопрос, на который хотелось бы ответить самим фактом создания антологии и получить ответ от будущих рецензентов, читающих книгу незамыленным взглядом. Особенно это важно, на мой взгляд, в ситуации незамечания друг друга теми, у кого вызывает судорогу опубликованное при соцреализме, и теми, кто скептически настроен по отношению к авангарду, и в период угасания даже полемики между ними.

А. М.: Изменились ли ваши собственные представления о бытии в ходе работы над антологией? Повлияла ли на вас работа с этим материалом?

Б. К.: Прежде всего — возникло понимание, как много имëн неизученных, совсем забытых, а то и никогда не вызывавших интереса мы можем ввести в культурную иерархию. У современных культуртрегеров просто отсутствует мотивация для того, чтобы «доставать» их полузабытые сборнички из Ленинки, запрашивать у наследников рукописи, набирать их на компьютере, сверять… Собственно, гораздо проще положительно ответить на вопрос о ненужности такой работы: особенно в ситуации крайней неопределëнности читательской аудитории, сегментации и перенасыщения информационного пространства. Об этом с предельной чëткостью сказала Юлия Качалкина в рецензии на книгу Максима Лаврентьева 2012 года «Поэзия и смерть», характеризуя нынешнюю литературную среду как подсаженную на иглу взаимного быстрого реагирования и грустно иронизируя, что Блок или Введенский не поставят лайк в социальной сети, не напишут ответную рецензию, поэтому человек, занимающийся ими, героичен по природе своей. Самое сложное, наверное, отвлекаться ради этого от «основных» работ и от заработка — и, несмотря на бескорыстие, не терять ощущения профессионального труда. Обывателю такая деятельность совершенно непонятна: мой родственник недавно высказал идею, что «не нужно больше тиражей этой антологии», а в качестве аргумента еë ненужности привëл следующий: «Почему же еë не выдвигают на всякие конкурсы, телепрограммы же выдвигают?». Но тут вспоминается Хемингуэй: «И именно потому, что писать хорошо, трудно, так невыразимо трудно, награда, когда она приходит, бывает очень велика»; не в меньшей степени это можно отнести к культуртрегерству. Одна из «наград» — ясное понимание пространства «судеб, оборвавшихся на взлëте», загубленных личными обстоятельствами, но не в меньшей степени и советской эпохой, ограничивавшей простор «разрешëнного». Интересующихся более глубоким анализом этой проблемы отсылаю к предисловию, написанному для «Уйти. Остаться. Жить» поэтом и критиком Мариной Кудимовой. Думаю, со временем мы доберëмся и до более ранних периодов: пока что хотим основательно заняться распространением книги, более подробным изучением биографий и поэтик еë героев, которым посвятим несколько сезонов Чтений и презентации в городах и весях. Приглашения представить антологию мы уже получили от Самары, Череповца, Тулы, Бурятии, Саратова, Новосибирска — туда надеемся запланировать наши первые «рейды».

А. М.: Открытие каких авторов в процессе подготовки антологии и чтений стало наиболее ценным именно для вас и с какими авторами вам хотелось в первую очередь познакомить читателей? Приведите по несколько значимых для вас текстов из первого и второго тома.

Б. К.: Помимо уже упомянутых, назову первую основательную публикацию Геннадия Лукомникова (1939—1977), трагического и жизнерадостного в своëм «хаотизме» представителя позднесоветского андерграунда, не увидевшего при жизни своих текстов напечатанными; о нëм в интервью рассказал его сын, известный поэт-минималист Герман Лукомников… Наум Каплан (1947—1978), стихи которого пришлось в буквальном смысле «добывать» из рукописей, полных разночтений, книги его также до сих пор не существует, а вдова поэта, Людмила Ягубец, была искренне удивлена, что творчеством еë мужа кто-то заинтересовался спустя столько лет (из доступных публикаций — только журнал «Звезда» и сайт «Неофициальная поэзия»). Михаил Фельдман, о котором не известно ровным счëтом ничего, кроме стихов и даты гибели в железнодорожной катастрофе под станцией Бологое в 1988 году: автор статьи о нëм, Ольга Аникина, пишет, что перерыла весь Питер в поисках наследников, и сравнивает эти поиски с реконструкцией личности и жизни древнего грека. Необычна психоделическая поэтика Юлии Матониной (1963—1988), покончившей с собой в лесу на Соловках: еë осмыслила поэт и филолог Надя Делаланд. И авторы псковского альманаха «Майя», гениально одарëнные Василий Бетехтин (1951 — предположительно 1980-е) и Игорь Бухбиндер (1950—1983), каждому из которых можно посвятить отдельный рассказ (что и сделали Евгений Абдуллаев и Александр Марков соответственно). И это ещë не все, а те, кто вспомнился сходу. Вот несколько текстов.


Игорь Бухбиндер

Игорь Бухбиндер. Фото предоставлено Артёмом Тасаловым.

Игорь Бухбиндер. Фото предоставлено Артёмом Тасаловым.

Не судьба

Погуби меня, обвей меня дыханьем трав,

О сестра моя, нежданная сестра!

Упади единый волос с головы твоей —

Удушу на сердце голубей.

Я не знал тебя подавно, да и знал ли кто

Порожденье пуха и смолы,

Привезли тебя в подарок — в голубом авто?

Иль на спинах тëплые слоны?

Мимо лëгких фанз китайских,

Мимо длинных стен,

Чëрных лотосов прозрачные слова

Закружились, опадая у твоих колен,

Но тебя не тронула молва.

Я не знал тебя, не звал тебя на дне ночей, —

Это только выдумка одна,

Будто помнишь, погибая, как звенит ручей,

И видны все камешки до дна.



Владимир Полетаев

+ + +

Владимир Полетаев. Фото предоставлено Реммой Арштейн.

Владимир Полетаев. Фото предоставлено Реммой Арштейн.

Густая сладкая смола,

Дыхание греха

Да солнечная шелуха,

Истлевшая дотла.


И только сыплются слова

За пазуху и в рукава


Ой, наглотались города

Июльской белены

И облака раскалены,

И кругом голова



Наум Каплан

Мой детский рисунок

Голубые ночи, матовые дни.

Ангелы хохочут, ведьмы жгут огни.

Корабли повисли в жаркой синеве.

Стоящие мысли мечутся в траве.


С целью их поимки на высокий брег

вышли невидимки, тихие как снег.

Хорошо их знаю, нежно их люблю:

завтра умираю, нынче — просто сплю.



Михаил Фельдман

+ + +

Фото обложки книги Михаила Фельдмана «Миновало».

Фото обложки книги Михаила Фельдмана «Миновало».

Слово ловит

во мне магнитом

чувства и зародыши чувств

среди них

чувство счастья любви

и отчаянья

чувство ревности гнева

и прочие

слово ловит магнитом

другие слова

оно обрастает

звуками запахами

и даже мясом


слово может

обнять приласкать

ранить


нужно сказать слову

доброе слово


нужно сказать солнцу

что оно называется

солнцем

птицу птицей назвать

подыскать

ещë одно имя Богу



Юлия Матонина. Фото предоставлено Василием Матониным.

Юлия Матонина. Фото предоставлено Василием Матониным.

Юлия Матонина

+ + +

Мне казался до неба тополь,

Двор — в полмира, любимый — Бог.

А теперь все во мне. И только

Тополь. Двор. Человек одинок.






Василий Бетехтин

Зонг

Василий Бетехтин. Фото предоставлено Артёмом Тасаловым.

Василий Бетехтин. Фото предоставлено Артёмом Тасаловым.

Она не понимает слова:

Лишь крик да стон,

Лишь кровь да жирный пот —

Для струн еë оглохших, да остовы

Сгорающих во льду апрельских нот.

Бред улиц, сумасшествие сирени,

Жестокость солнца, подлость темноты,

На нерве ночи — смерть и утешенье,

И крики, и удары, и кресты

Костров, —

Шизофрения пенья,

Квинтета ужасов, —

Рефрен: убить — любить.

Так в двадцать лет убийства и терпенья

Гитара разучилась говорить.


Валдис Крумгольд. Фото из архива семьи Крумгольдов.

Валдис Крумгольд. Фото из архива семьи Крумгольдов.

Валдис Крумгольд

+ + +

Боюсь, не хватит мрамора

На мой памятник…

Геологи, засучите рукава!











Подпишитесь на нашу страницу в VK, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе событий, которые мы проводим.
Добавить в закладки