Элиза была младшим ребенком в семье, появившись на свет следом за одиннадцатью братьями. Мать, не выдержав такого количества родов, умерла, едва успев дать дочери имя. Отец мало о ней рассказывал. Он был главой религиозной общины, хмурым и бородатым, в почете у единоверцев, холодным к детям. Его требованием были послушание и следование правилам. Нарушения карались согласно их масштабу — от земных поклонов до бичевания.

Братья никогда не упрекали малышку в обстоятельствах её рождения, но она сама была твердо уверена, что вина за смерть матери лежит на ней. Не будь её, в семье остался бы хоть какой-то свет. Старшие сыновья вспоминали, что мать верила в любовь больше, чем в предписания, водила их гулять в парк, читала книжки с картинками. Теперь они, как могли, старались заботиться о сестре. В шесть лет женщины общины обучили Элизу готовке и уборке, чтобы она могла, как заповедано в писании, служить мужчинам своего дома.

Девочка росла, её организм — тоже. Наказания оставались прежними. Ей нужно было снимать одежду и позволять отцу привязывать себя к столбу, чтобы вытерпеть удары плетьми. С ужасом Элиза чувствовала жар в месте, которое называли "срамным" — её жажда жизни отзывалась на боль, за отсутствием иных стимулов. Она не могла поделиться с братьями или спросить у них совета: тело считалась грязным, женское — особенно. Об этом было постыдно даже говорить. Но можно было сжимать источник напряжения между бедер, сводя их вместе и напрягая мышцы внизу живота — горячая тяжесть становилась пульсацией, плавно сходящей на нет. За пять минут у столба могло быть несколько таких пульсаций. Они помогали пережить боль.

Кроме этой тайны, была другая. Элиза придумывала свои ритуалы — не те, что были нужны отцу и богу. Делила свою порцию еды на одиннадцать частей, мысленно произнося имена братьев, когда подносила кусочки ко рту (будто бы таким образом может накормить каждого, включая тех, что изгнаны из-за стола). Прежде чем перешагнуть порог, глубоко вдыхала, зачерпывая воздух, и выдыхала, с другой стороны. Переход становился безопаснее — ей так казалось. Спала она только со скрещенными на груди руками, чтобы нечистая сила не могла напасть на нее во сне.

Община считала Элизу странной.

В день первого кровотечения её с позором выгнали из церкви. Одна из женщин, стоявших на улице, украдкой сунула ей тряпки, пробормотав: "Теперь и ты познаешь наше общее проклятье. Меняй почаще, и получше мойся. Никогда не показывай мужчинам следы крови и не касайся их в нечистые дни". Больше на эту тему не было сказано ни слова. Через неделю, работая на кухне, Элиза порезала палец. Несколько секунд смотрела на кровь. После чего порезала ещё раз, глубже, в том же месте. Травма не освободила её от домашних обязанностей. Как только порез затягивался, девушка возобновляла его — снова и снова. Это продолжалось до тех пор, пока братья ни заметили, что рана не заживает. Они собрались за домом, все вместе (зная, что такое собрание наверняка будет расценено за провинность).

Старший, а ему было уже двадцать четыре года, сказал: нужно уходить. Брат помладше, сжимая кулаки, предложил расправиться с отцом. Никогда раньше они не говорили о своей тюрьме так, будто её можно покинуть, и о тюремщике — как о человеке, из плоти и крови, а не каре, на которую они, родившись, обречены. Элиза, приглушая голос, воскликнула: "Нет, нет, его нельзя убивать! Он попадёт в рай, а нас ждут вечные муки!" Третий брат пробормотал: "Подозреваю, что нет никакого бога". Четвёртый добавил: "Или он не такой, как о нем говорят". Пятый, возвращая остальных к реальности, предложил план: связать отца, как только тот войдёт в свою комнату, и оставить так до утра, чтобы не дать возможности позвонить в колокол, созвав всю общину. Другие с ним согласились.

План, на удивление, удался. Отец не успел вскрикнуть — его рот заткнули тряпкой, из тех, что предложила Элиза. Веревки оказались крепкими, а узлы — надежными. В светлых, широко открытых глазах застыли удивление и обида. Дети предали его. Все двенадцать.

Они выбрались из деревни, обходя ловушки, которые сами ставили. Идти им было некуда. Они не знали жизни вне общины, у них не было денег, чтобы прокормить себя. Но они шли, не останавливаясь, через лес, поле и рощицу, пока солнце ни поднялось в зенит, припекая макушки. Вдали виднелся городок, за которым земля кончалась и начиналось море. Посоветовавшись, беглецы решили попробовать найти работу, но ночевать пока что в роще, у реки. Люди косились на молодых людей в грубой серой одежде. Их наряды были цветными, у кого-то даже с вышивкой. Там, откуда пришли Элиза и её братья, тщеславие считалась грехом. Особенно если наряжалась женщина. "Мы могли бы жить, как они", — сказал младший из братьев, завороженно рассматривая прохожих. "Нам придётся учиться этому", — ответил старший. Это был новый мир, чьих законов никто из них не знал.

Один за другим, братья находили работу. Физический труд востребован всегда. Даже самых маленьких взяли пасти коз, раздавать газеты и чистить обувь. Элизу тоже приняли: на кухню небольшой таверны, делать заготовки для поваров. Братья, нанятые дровосеком, подмастерьем плотника и грузчиком в порту, раздобыли инструменты. Днём каждый из них занимался делами своего нанимателя, а вечером — принимал участие в постройке своего жилья. Хотя от рощи было дольше идти, чем снимать комнаты в городе, они были не готовы отказываться друг от друга и своего уединения. Вскоре дом был готов. Элиза вымыла его, украсила венками, рассадила плющ возле стен, чтобы он, заплетая бревенчатую хижину, полностью спрятал ее от посторонних глаз.

Они не верили своему счастью. Пространства было немного, но это было их пространство. Никто не отвечал, на лишний жест или звук, ледяной тишиной, означающей неизбежную расплату. Некоторое время все находились в полной гармонии. Учились обсуждать друг с другом внешние события и свои чувства. Помогали тем, кому приходилось тяжело. Расходились по комнатам и сходились на кухне.

Прошлое не преследовало их, но и не уходило совсем. Некоторым снились кошмары. Другие никак не могли справиться с дрожью в руках. Один даже заикался, если приходилось говорить слишком быстро. Бывало, один из братьев вскипал, при намеке на угрозу, хотя на самом деле её не было. Элиза собирала крапиву по ночам и плела из неё кукол, похожих на братьев. Ей приснилось, что если сделать все одиннадцать и сохранить их в теплом, уютном месте, ни с кем из них больше не случится ничего плохого. По старой привычке, она скрывала свои занятия. Её красные ладони никого не удивляли — работа на кухне вела к порезам и ожогам.

Об их семье ползли слухи. Они были хорошими работниками, но плохими гражданами: не посещали церковь, не присутствовали на праздниках, не заводили близких друзей и никому не говорили, откуда пришли. Народ опасается тех, у кого нет истории, и особенно — тех, кто на него не похож.

В процессе была последняя кукла, когда сын владельца таверны, оставшись вместе с Элизой после закрытия, прижал её к стене, со словами: "Ты такая красивая". Он прижимался ртом к её губам, раздвигал их языком, грубо мацая её грудь. Она не знала, что делать, поэтому замерла. Парень счёл неподвижность согласием, повернул девушку лицом к стене, задрал юбку и, быстро расстегнув штаны, вошёл в неё. Горячо не было; было больно и противно. "Никому не рассказывай, — сказал он потом, отдаляясь и заправляя свою одежду. — Или будет хуже". И вытолкал её за дверь.

По бедрам стекало, будто Элизу снова выгнали из церкви. Вернувшись в рощу, она тихо вымылась в реке и повязала тряпочки, спрятанные в дупле дерева. Случившееся было её виной настолько же, насколько и само её появление на свет. Слезы текли из глаз, не переставая. Крапивные куклы сидели в рядочек, прикрытые тканью. Одиннадцатая заняла свое место. Теперь братья должны были очутиться в безопасности. Но не очутились. Как не была, в рядочке кукол и безопасности, она сама. Такое просто не предусматривалось.

Враг остался таким же сильным, как и был, один и тот же в общине и здесь, за её пределами. Врагом было молчание; врагом был стыд, которым, как крапивной одежкой, было покрыто всё её тело. Тело женщины — грех само по себе. Нельзя обсуждать его. Нельзя на него даже намекать. Мужчины живут в чистом мире. Женщины — в грязном.

Элиза схватила остатки крапивы, запершись, всхлипывая, и сделала двенадцатую куклу, так быстро, как смогла. Маленькая, неказистая, но она существовала. Сжимая её в руке, пряча за спиной, девушка вышла к братьям.

Они, конечно же, заметили её состояние и спросили, что случилось. Мир, который они создавали, не был миром их отца. Слёзы не оставались незамеченными.

Сестра опустила голову. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Назвать событие словами — значит, признать, что оно произошло. Сказать, что с её телом сделали ужасное — равно тому, чтобы признать, что у нее есть тело.

Элиза собрала все свои силы. Сначала получился сдавленный шепот: "Он…" Следующий звук, после паузы, вышел громче: имя насильника. Последний, завершающий фразу, упал, как камень в воду, привязанный к её шее: "…мне навредил".

Она вывела руку из-за спины. Рука дрожала, воспаленная от крапивы. Другой рукой, на кукле, Элиза показала место, которому был причинен вред. Назвать его вслух, в эту минуту, было выше её сил.

Чаша зла переполнилась и закапала, как яд, изо рта. Братья слушали. Глаза самого рассудительного, темные, как у матери, содержали приговор.

"Его имя будет синонимом позора", — сказал он. "Мы уедем жить в другое место, если ты захочешь", — добавил старший брат.

Элиза смотрела на саму себя, в миниатюре, лежащую на красной, открытой, развернутой ладони. Куклы, которые девушка делала, чтобы спасти братьев, стали началом спасения для неё самой.