Детство Эмили прошло на ферме. Дом, где она родилась и выросла, отстоял от других на несколько миль. Пышно цвели фруктовые деревья. В загонах и стойлах размножались животные.

Мать, после рождения девочки, потеряла к ней и мужу всяческий интерес. Отец, напротив, приобрел: вдвойне утраченного, от жены. Замену ласке приходилось искать либо снаружи семьи, либо внутри. Измена с другой женщиной выглядела хуже, чем удовлетворение об девочку. Он тёрся и оставлял её липкой.

Эмили не помнила себя без прикосновений отца. Они были частью ее мира, как трава и снег, колкие и холодные. Неправильные, потому что маме нельзя было знать: расстроится, слишком чувствительная. Правильные, потому что папа на иное не способен. Она ждала, чтобы стало нормально, как прежде. Время играло ей на руку, заканчивая всё, что начиналось. Убивать кур тоже было неприятно, но нужно, чтобы есть; также и отцу, чтобы заботиться о семье, нужно было трогать Эмили.

Других детей у родителей не было, чужие жили далеко. Поиск друзей для неё не считался приоритетом. Девочка дружила с животными. Заботилась о курочках, зная, что однажды придет взрослый с большим тесаком и отправит их в суп. Гладила густую лошадиную гриву. Но особенно ей полюбился осёл. У него в стойле она могла даже спать (за что её, конечно же, ругали, угрожая ремнем). Там было безопасно.

Иногда в дом наведывались гости, такие же фермеры, высокие, загорелые и плечистые. Женщины, большая и маленькая, накрывали стол, получая взамен комплименты. Гости говорили: "Ну какова невеста растет". Называли Эмили принцессой. Мать вежливо улыбалась. Отец приосанивался. Названной принцессе хотелось уйти куда-нибудь побыстрее: такие визиты давались ей с трудом.

Шли годы; девочка всё глубже уходила в себя. Осел охранял овец и коз, на выпасе, и свою хозяйку — во сне. Девочка рассказывала ему всё, что случалось, обнимая его морщинистую шею, и другое — что придумала. Когда настало время отправиться в школу, она была воодушевлена: надо же, другие дети! Путь был неблизок, лошадь, из опасения, ей не дали. Осел тоже был нужен в хозяйстве, и ничем не мог ей помочь. Каково же было расстройство, когда сверстники не поняли рассказов о волшебных существах, живущих в листве, ягодах и воде. И, более того, начали смеяться. "Какие вы глупые, — всхлипнула Эмили. — Даже у осла хватает ума молчать, если ему что-то непонятно".

"Она права, тупицы, — фыркнула девочка, которая не смеялась. — Наконец-то это кто-то сказал". Эмили, утерев слезы, улыбнулась. Девочка подошла к ней и попросила: "Расскажешь ещё?" Эмили робко кивнула. Наконец-то она могла не только поделиться своими историями, но и услышать что-то в ответ. "У меня на ферме нет ничего подобного, — вздохнула одноклассница, — только родители и братья. А с братьями каши не сваришь. Мама говорит, они бедовые".

Новую знакомую Эмили звали Мия. Она была совсем другая, темноволосая и кареглазая, и легко отбивала кулаки и слова. Они крепко позавидовали друг другу. Эмили — братьям, Мия — сказкам. Желтые листья осыпались и сгнили под снегом. К середине первого года им позволили сесть за одной партой. Можно было делиться ручками. Тем для обсуждения оказалось много, потому что мало сходств. Привычное одной было второй незнакомо. Приходилось прикусывать язык, чтобы не болтать лишнего, но того, что можно, уже было много.

На ветках разбухли почки, выпустив новые листья. Однажды, под яблоневым деревцем, Эмили попыталась показать Мие, как сильно её любит. Любовь была касанием — об ткани и под них. Пощёчина взорвала щеку. Следом — круглые от страха глаза подруги: тем, что было сделано с ней, и тем, что сделала она. Эмили убежала раньше, чем успела приказать это ногам. Никогда в жизни ей не было так стыдно.

Остаток дня девочка плакала, спрятавшись в кабинке туалета. Она понимала, что сделала что-то плохое (хорошее не испугало бы Мию), но не знала, что именно было плохим — её руки, места, где они прикасались, то, что они обе были девочками, или всё вместе. Ногти царапали запястье. Потом ещё и ещё, до крови. Она незаслуженно обидела хорошего человека. Мимо кабинки топали чьи-то ноги. Никто её не искал.

Из этого плача Эмили вышла другой. Даже не попыталась помириться с Мией. И уже не смотрела никому в глаза.

Подруга перестала быть таковой в одночасье. Сначала просто избегала. Потом начала усмехаться вслед. И, наконец, придумала кличку, которую подхватил весь класс: Ослиная Шкура. Подробности их разрыва остались у неё во рту, неразглашенными: то ли пощадила на прощанье, то ли это было так ужасно, что говорение запятнало бы её саму.

У Мии менялись платья: в цветах небесной лазури, луны и солнца. Зима сменялась весной, лето осенью. У Эмили не менялось ничего. Деревья оставались голыми, как мёртвые коряги.

Её дразнили, игнорировали или даже пинали, в зависимости от настроения. Она пряталась в библиотеке, но особенно — у себя в голове. Миров становились больше, человека — меньше.

Когда умер старый осел, ей едва исполнилось десять. Она долго сидела в стойле без движения. Потом, напоследок, погладила его по загривку. Подтянула к себе нож, на земляном полу. Распорола ему брюхо. Всё стало красным. Кожа — ей нужна была его кожа. Она сшила из неё куртку, исколов все пальцы, надела и больше не снимала.

Увидев её в таком виде, с капюшоном, из которого свисали уши, дети не на шутку перепугались. Кто-то попытался сказать: "Да она больная…" Эмили посмотрела на говорящего и улыбнулась, из-под капюшона. "Нравится? — спросила она. — Сама сшила". Больше никто ничего не говорил. Мия сидела, потупясь себе в колени. На последней парте видно всех. Чтобы видеть тебя, приходится оборачиваться. Оборачивались всё реже и реже.

Отец тоже перестал ей докучать. Дочь стала старше, не такой нежной и теплой, как раньше. "Ты в точности, как твоя мамаша", — сказал он с обидой, когда она предупредила: "Тронешь — закричу". Мать могла не поверить, обвинить её саму, наругаться или выгнать из дома — но точно бы услышала крик. Дом был маленький. Угроза сработала. "От тебя несёт мертвечиной", — зло бросил отец, прежде чем выйти из комнаты.

Стало как будто бы легче. Словно осел, единственный друг, обняв ее, дал ей силу себя защитить. Учителя пытались говорить с родителями, про наряд, те отмахивались: возраст. Матери не хотелось разбираться с чем-либо в принципе, а отец (она теперь знала это, из книг и репортажей по телевизору) боялся, что она его сдаст. То, что он делал с ней, не было необходимо для выживания семьи. Это называлось "педофилия" и "инцест", существуя, для всех прочих, только в криминальной хронике. Страх давал ей власть. Власть давала безопасность. Только будучи источником угрозы, решила она, не формулируя — чувствуя, можно жить спокойно.

Эмили часто стояла на берегу речки, прикидывая, какие камни потяжелее и как бы так запечатать карманы, чтобы они точно утащили её на дно. Но каждый раз разворачивалась и шла назад. Шкура изнашивались, ветшала на ней. Она продолжала её носить.

Параллельно с имитацией учебы, девочка, плавно растущая в девушку (ей шел четырнадцатый год) пыталась найти информацию о каких-нибудь родственниках, всегда невзначай. У отца таковых не имелось: он был из приюта и не забывал напомнить ей, как ужасно в таких местах. Мать со своей матерью не общалась по причине давней ссоры. После одного из вопросов, вытерпев обвинения в бессердечности, Эмили получила клочок бумаги с адресом своей бабки. О которой она не знала ровным счётом ничего. Даже того, жива ли она вообще. "Зачем ты ей сказала, — доносилось из кухни, голосом отца, — она же пойдет к старой хрычовке, с нее станется". "Успокойся, Джек, — звякнуло голосом матери, — как пойдет, так и вернётся. Кому она, кроме нас, нужна". Эмили трясло от радости. Может, бабка её и выгонет. Но может и нет. Когда нет никакой надежды, любой намек на неё становится праздником.

Девушка оседлала лошадь, молодую кобылу по кличке Сирень, и, не сказав больше ни слова, поехала в указанном направлении.

В пути её предвкушение сменилось тревогой. Несколько раз она притормаживала, сомневаясь, не повернуть ли назад, но упрямо отгоняла эти мысли. Сзади её ничто не ждало. Верхом, с развернутой картой, на обочине, она провожала за горизонт малиновое солнце, зная, что ехать предстоит всю ночь. "Пошли, девочка, — сказала лошади, похлопав ее тугой бок, — надеюсь, там найдется для тебя немного овса".

К утру, еле различая предметы вокруг себя, с парализованной от долгой езды спиной, Эмили постучалась в деревянную дверь висящим рядом с ней молоточком. Сердце билось сильнее.

Дверь открылась через цепочку. Показался серый глаз, такого же странного водянистого цвета, что у неё самой, светло-русые, в седине, волосы, плотно сжатый рот. Ноздри трепыхнулись — видимо, от запаха шкуры. "Что тебе нужно?" — спросила женщина хрустким голосом. "Я… — Эмили прокашлялась, потом нервно хмыкнула, — я не знала, откуда у меня такие глаза. Привет, бабушка". Глаза, о которых шла речь, расширились. Дверь захлопнулась перед её лицом, прежде чем открыться на всю ширину. "Господи, — прошептала женщина в клетчатой рубахе и джинсах, качая седеющей головой, — что они с тобой сделали?"

Вопрос не требовал ответа. Дом вобрал в себя их обеих. Мебель была деревянной, ручной работы — откуда она поняла это, Эмили не знала. Везде росли цветы в плетеных кашпо. По стене вился плющ. Тикали часы. Эмили накрыло облегчением. В тепле она вдруг обнаружила, что смертельно устала. "Я ехала всю ночь… — произнесла вслух, запинаясь. — Не была уверена, что ты меня пустишь". Лицо бабушки разобрала гримаса. "Я — не пущу? Я никого не выгоняла… — одернув себя, закончила, спокойно и твердо: тебе нужно поесть, поспать и, желательно, помыться". "Моей лошади еда нужнее", — ввернула девушка. "Твоя лошадь получит всё необходимое. Не волнуйся о ней. Сядь, — в кухню лилось прохладное белобрысое солнце, — и, пожалуйста, сними накидку. Здесь она тебе не нужна".

Эмили вцепилась в шкуру. "Она… она нужна мне", — сипло пробормотала она. Бабушка не стала настаивать, шустро переставляя кастрюли и миски. "Хорошо, не снимай. Сядь и поешь. Потом разберемся". Благодарность заполнила девушку до самых глаз. Она села. Глаза текли.

Диван в гостиной был мягким. Часы убаюкивали. Эмили уснула почти сразу, как её голова коснулась подушки.

Вечер разлил ей в глаза приглушённое золото, когда она их открыла. Из коридора доносился разговор. Говорила только бабушка: очевидно, по телефону. "У меня нет слов, Лара, — на другом конце — мать, с ужасом поняла Эмили, продолжая слушать. — Мы сейчас не говорим о тебе или обо мне. Что ты сделала с ребенком? Ну уж нет. Она не могла сама с собой такое сделать. Эта ужасная шкура… О чем ты говоришь. Твои цветные волосы — совсем другое. Ты ей разрешаешь, — засмеялась глухим, лающим хототком, — ты думаешь, человеку, у которого всё в порядке, придет в голову надевать на себя мертвого осла? Это мое дело. Уже моё, — длинный выдох через сложенные губы. Она курит, поняла Эмили. Тонко тянуло дымом. — О, я слышу Джека. Передай, что она никуда не пойдет, по крайней мере не сейчас. Кобылу могу отпустить, уверена, та найдет дорогу обратно. Лара… — рваный вдох, рваный выдох. — Нет, я тебя не отчитываю. Я говорю, что вижу. А вижу я то, чего в страшном сне не хотела бы видеть. Уверена, причина — Джек. Спроси у своего мужа, как он умудрился так запугать ребёнка, что он не может даже снять куртку в помещении. — Эмили ощущала вибрацию, в теле и воздухе. Всё было напитано гневом. — Ах, ну раз кобыла тебя интересует больше… Хорошо, — тон изменился, стал ледяным. — Мой сосед поедет в вашем направлении через два дня. Он вернёт вам лошадь". Трубка, тренькнув, легла на аппарат.

Какое-то время всё молчало. Потом бабушка зашла в гостиную. Глаза встретились: серые и серые. "Ты можешь оставаться у меня столько, сколько захочешь, — сказала она, прежде чем присесть на край дивана. — Думаю, ты кое-что слышала. Лошадь придется вернуть". Эмили слабо кивнула. "Отец, — говорить было тяжело. — Он боится, что я расскажу про него кое-что. Если ты узнаешь… Он был против того, чтобы я сюда шла". Носогубная складка жёстче проступила на лице бабушки. Нос поднялся. "Мне жаль, что меня с тобой не было, — сказала она. — Это ничего не исправит, но мне жаль. Если решишь рассказать, я не сделаю с этим чего-то, чего бы тебе не хотелось".

Эмили закрыла глаза. Шкура всё ещё была на ней, знакомая своей тяжестью. Сухонькая ладонь легко коснулась её руки. Почти невесомо. Запах костра скользнул мимо неё. Бабушка направилась к двери. "Подожди, — сказала Эмили, не размыкая век. — Где я могу повесить свою куртку?" "В коридоре есть вешалка, — ответил хрусткий голос. — Можешь брать что хочешь. На столе пирог, он там, чтобы его есть. Я схожу к соседу, насчёт лошади, и вернусь. Это близко".

Она вышла. Тишина тикала. Вечер сгущался. Возле дивана светился торшер. В доме было тепло.