Когда родилась Аврора, радовалась вся семья. Долгожданный ребенок, после стольких лет, нервов у врачей и денег на обследования. Её сердце ещё не билось, а в нее уже было вложено целое состояние. Оба родителя, вне себя от восторга, изъявляли уверенность, что уж теперь-то, когда всё вышло, и сама дочь, и её жизнь должны быть идеальными. Иначе быть не может.

Не произнося этого вслух, они обещали не проявлять к Авроре негатива — она была отрадой их жизни, комочком счастья, среди невзгод. Читали инструкции по эксплуатации детей, руководства по правильному их воспитанию. Кипятили всё, к чему девочка прикасалась, чтобы на неё не попали бактерии. Не выпускали её гулять без присмотра, следя за каждым шагом. На улице страшно. Мир — рассадник насилия. Любой ценой нужно уберечь от зла свое белокурое чудо.

Бабушки и дедушки, дядюшки и тетушки, двоюродные сваты и внучатые племянники, все были рады поиграть с маленькой Авророй. Каждый из семьи видел в ней своё лучшее. Бабушка учила её создавать красивую одежду своими руками, дед объяснял сложные технические схемы, мать занималась с ней музыкой, и даже отец, очень занятой человек, выделял время — чтобы рисовать, лепить поделки из глины, клеить игрушечные модельки. Каждый хотел дать то, чем не стал, но мог бы стать он сам. Главное — защищать от опасностей. Вне дома — разруха, нищета, алкоголизм, наркомания, разврат, болезни.

Девочка росла удивительно чуткой, воплощая мечты всех, кто на неё смотрел — хотя они были самыми разными. Особенно хорошо это выходило наедине. Если рядом оказывалось много людей, их желания смешивались. Аврора терялась, не зная, кого отражать. Праздники были пыткой.

Самые любимые люди, смотря ей в лицо, говорили не с ней, а с собой.

У светлого образа личность нежелательна. У темного — тоже. Разочарованием было само ее отличие от ожиданий, попросту — то, кем она являлась. К двенадцати годам "золотая дочь" утвердилась в мысли, что под маской, видимой окружающим, обитает чистое зло.

Если ты всё равно мрак, зачем прикидываться, что это не так? Со дна поднялось всё, что там находилось. Стыд забраковал слишком живое тело, с порами и воспалениями, умишко, недостаточный, чтобы обсуждать на равных науки и искусства, чувства, разносящие всё вокруг, с мощностью ядерного взрыва. Страх загородил любые дороги к будущему, если те не вели к могиле: безопасно там, где ничего не происходит. Вина смыла маску, той больше некуда было клеиться. Ярость душила, адресованная не столько другим, сколько себе.

Родители не знали, что делать, поэтому не делали ничего. Она сбегала из дома, воровала из магазинов, угощалась веществами, занималась сексом со случайными людьми. Носила шипы, на куртке, ботинках и языке. В пятнадцать — начала колоться.

У кого-то на вписке, где-то на окраине города, какой-то незнакомец достал шприц, трепетно смешал содержимое, закатал рукав. Терять было нечего. Зато было чем заплатить.

Игла давала спокойствие, которого не обещала жизнь. Из прогоревшей инвестиции девушка превращалась в воздух, мерцающий на свету. Всё становилось неземным и неважным, как сон.

Тело мешало остаться спать навсегда. Начинало трястись, потеть, требовать облегчения. Кости, мышцы, связки и кожа — болело всё. Во всей Авроре, в её организме и душе, не было, казалось, ни одного здорового места. Естественно, она прогуливала школу. Кому, в таком состоянии, вообще может прийти в голову туда ходить? Попытки отца поговорить о её будущем рассыпались от глухой стены, как раньше — её попытки поговорить с ним о настоящем.

В один ужасный день мать зашла к ней в комнату (дернула ручку, а та поддалась; как можно было забыть запереться) и увидела содержимое рукавов. Её глаза, чёрные паучки в сетях морщин, сощурившись, выпятились в ужасе. Лоб разрезали складки: справа глубже, чем слева. Дочери хотелось потянуться к ней: мне плохо, мама, я умираю, мама, помоги мне. Рот приоткрылся. "Как ты могла, — произнесла мать, после мучительных секунд тишины, — притащить сюда эту грязь? За что ты так с нами поступаешь?"

Слова ударили Аврору под дых. Вся надежда, что оставалась на дне легких, вышла с воздухом. Отвечать было нечего и некому. Она схватила рюкзак, кинула в него скетчбук, где уже давно ничего не рисовала, и, оттолкнув мать с дороги, грубо отцепив от себя руки, не слушая слов, выбежала из дома.

Почти раздетая, в футболке и джинсах, в ноябре, с рюкзаком, где — ни одной теплой шмотки, зато — дурацкий скетчбук (для чего он вообще вдруг ей понадобился), она побрела прочь. Её ещё не отпустило, но бытие уже подступало: холодное, злое. Она шла, куда глаза глядят, не вспоминая ни о ком из знакомых по отдельности: где-нибудь да окажется, как-нибудь да помоется. Хотя, зачем ей, если она и есть грязь. Притащила домой себя. Всё, что она сделала. Слёзы покатились по щекам. Бессилие окутало со всех сторон, как пелена тумана.

Заброшенная больница втянула её в себя незаметно. Только что — дорога, шаги, и тут — здание с граффити. В грязных лужах и листьях, на полу, попадались пустые пивные банки. Под ногой хрустнуло: шприц. Возможно, заражённый. Аврора попятилась и проверила подошву, к облегчению увидев — целая. Она никогда не пользовалась чужими иглами. У неё был запас своих, одноразовых, в косметичке.

Ей хотелось уколоться, но здесь это было бы неразумно. Могла нагрянуть полиция. Сгуститься холод — заморозить её насмерть (пёсья смерть — с пеной во рту, на помойке). Её могли изнасиловать без презерватива, пока она в отключке. С отвращением девушка замечала, насколько всё её нутро продезинфицировано родителями. Даже на самом дне — главное не запачкаться.

Самой контролируемой вещью в её жизни было медленное самоубийство.

Она нашла сухое, хоть и пыльное, место, забилась в угол, кое-как укрывшись рюкзаком. Нужно было кому-нибудь позвонить, что-то предпринять, сохранить, что осталось. Кому, зачем, что — непонятно. Нужно было переждать, чтобы идти куда-то. Ломка всё равно догонит. Лучше здесь и сейчас, чем потом где-то ещё.

Из полудремы её вывел звук. Кто-то рыдал, с подвыванием, неподалеку. Кто-то, судя по голосу, маленький.

Аврора с трудом поднялась на ноги. Мышцы ныли, подергиваясь. Стены стекали на голову. Плакали в одной из палат. Слышать это было больно. Хуже, чем любая физическая боль.

Забившись в уголку, под окном, сжавшись, спиной к ней, сидела девочка, в грязной, большой не по размеру парке, со спутанными, взлохмаченными волосами. Аврора тихо произнесла, охрипшим от долгого молчания голосом: "Эй…" Ребенок испуганно повернулся. На скуле цвел свежий лиловый синяк с кровоподтеком. Большие глаза испуганно расширились. Сердце сжалось. "Не бойся, — не приближаясь, сказала Аврора. — Я тоже здесь прячусь, как и ты. Можно посидеть с тобой?" Девочка подумала и неуверенно кивнула. Аврора медленно, едва шевелясь, подошла, опустилась на пол, сохраняя некоторое расстояние. Растечься по стене спиной было лучше, чем стоять, но хуже, чем уколоться или умереть. Она посмотрела на свои тощие, похожие на птичьи лапки, руки: кости и жилы, в локтевых сгибах — красные точки, желтые разводы.

"Кто тебя обидел?" — спросила, чтобы спросить. Вряд ли она дотянулась бы до обидчика, ещё менее вероятно, что её участие изменило бы его поведение. "Никто", — утирая слезы, всхлипнула малышка. "Отец? Мать? Кто-то из их друзей? Не бойся, я не из социальной службы. Я сама ушла из дома". Девочка потупилась. "Мама, — уронила она. — Она говорит, что из-за меня ссорится со своим парнем, и заставляет называть его папой. Но он мне не отец. Мой отец далеко", — неопределенно махнула рукой. "Нет, — вздохнула Аврора. — Это не из-за тебя, ты не причем. И он тебе не отец, ты абсолютно права". Повисло молчание.

"А ты как здесь оказалась?" — спросила девочка. "Я больна… — нашла, наконец, слово Аврора. — Я очень больна. Мне скоро станет совсем плохо. Тебе не нужно на это смотреть. Я, наверное, уйду в другую комнату". Широкие брови сошлись на детской переносице. "Нет, — воскликнула она, — не уходи. Я уже видела, как бывает плохо. Мама пьёт, её рвет потом. Я за ней убираю". Холодный пот стекал по спине Авроры. Она не могла понять, от чего именно это происходило. Сложно думать, когда само твое тело пытается вытолкнуть тебя вон. "Как же ты больная ушла сюда… Тебе холодно", — заметила девочка. "Не беспокойся обо мне, — утешила её Аврора. — Я взрослая, ты нет. Это взрослые должны заботиться о маленьких, не наоборот". Сказала, как самой себе.

Девочка расстегнула парку, вытащила рукав, подползла к Авроре и села рядом. "Давай, — сказала она, предлагая край, — нам двоим хватит. Это папина куртка", — поделилась, с усилием. Аврора колебалась. Когда её скрутит, она может случайно навредить ребенку, неудачно схватить или толкнуть. Холод был ужасный. Она придвинулась поближе и накинула край на плечи, не продевая руку в рукав. "Спасибо, — то ли слово, то ли выдох. — Если я начну дёргаться, отходи, я не шучу". Горячее тельце прижалось к ее боку. Щуплая ручка легла на живот.

Боль не ушла, но теперь это была не только её боль. Их было двое, в разрушенной больнице: большая и маленькая. Они нуждались друг в друге, чтобы сохранять тепло.