У Джонни умерла мать. Умерла, когда он был ещё маленьким. Отец Джонни, хоть и любил его, не мог любить его одного, и привёл в дом другую женщину. Женщина была красивая, пахла дорогими духами (от их резкого запаха он задыхался, когда она проходила мимо). Отец сказал: это твоя новая мама. Джонни сморщил нос. Женщина холодно поправила: мачеха. И это единственное, в чем мальчик был с ней согласен. Мачеха пришла не одна. С ней — две ее дочери, возраста Джонни. Они переехали к ним в дом, его и отца, и, когда-то, матери. Мать была воспоминанием дома и, немного, отца, сын не успел её запомнить. Он помнил, как хорошо жилось с отцом вдвоем, до женщин и духов, одним в их доме. Джонни помнил, как отец играл с ним в шахматы, разрешал рубиться в приставку допоздна и шутил, как со взрослым, за просмотром какого-нибудь сериала. Теперь всё было иначе. Шахматы обозвались игрой для бездельников. Приставка не дозволялась, но её можно было взять украдкой, если сделал, один, все дела по дому: натаскал дров, затопил котёл (поначалу, не понимая, как высушить сырые дрова, он дул на них, думая, что это поможет), вымыл пол и посуду, за всеми пятками и ртами. Приготовил еду. Постирал белье. Поменял лоток коту, жирному и наглому Люциферу. На сериалы времени не оставалось. Их смотрела мачеха, вместе со своими дочерьми. Она любила деньги, а отец любил ее, и пропадал на работе, чтобы жена могла позволить себе новые наряды. Джонни работал дома, а если делал это плохо или недостаточно маскировал недовольство, получал скалкой. Ему исполнилось семь лет. Он ненавидел свою жизнь. В школе на него почти никто не смотрел, а если смотрели, то такие же, как мачеха, так же, как она. Учителя требовали от него стараний, предки требовали от него стараний. Все от него что-то требовали, пока он погибал от усталости, маленький Атлант, на чьи плечи возложили небо и горы. Он дотащил их до своих семнадцати лет. Не сбежал и не умер. Ему казалось: это не может быть вечным; ничто не может. И он был прав. В один прекрасный день Лиам, сын сенатора, пригласил на вечеринку всю школу. Лиам зашёл в кафетерий, искрясь радостью, его светлые волосы казались золотыми, в лучах солнца. Он сказал, не крикнул, но все услышали: «У меня день рожденья в субботу. Жду всех!» Ему ответили нестройными восклицаниями и хлопками. Джонни любовался Лиамом. Тот был, как лучик света в этом аду. Ещё в младших классах он несколько раз вступался за угрюмого чудика, у которого, чтобы защищаться, не было сил. От Джонни отстали и забыли о нем: благодаря Лиаму. Этого было уже много; он не смел надеяться на большее. Лиам смотрел на него, но Джонни не смел смотреть в ответ. За прямой взгляд можно было получить, он хорошо это усвоил и знал свое место. Сводные сестры Джонни тут же оказались около его ушей, жужжа, как пчёлы. «Он на меня посмотрел!», — пищала первая. «Нет, на меня, это на меня!» — басила другая. Джонни ничего не ответил, проскользнул мимо них и ушёл. Он не собирался на вечеринку. Некогда и незачем. Тем более, господь всемогущий, какова вероятность, что Лиам, за которого дерутся девчонки, мало того, что окажется геем, ещё и обратит на него внимание? Это же Джонни. Просто Джонни, которого за черные волосы и глаза, и ломаные жесты, и непосильную работу сама мачеха называла «Золушкой». Такое у неё было чувство юмора. Лиам вышел следом за ним. Джонни услышал его шаги и не смог убежать, ноги стали ватными: он испугался. Сердце, от страха, билось так, будто в грудь сверлила дрель. Лиам назвал его по имени: пришлось обернуться. Он сказал: «Я знаю, что ты никуда не ходишь. Но я буду очень рад, если ты придёшь». Джонни промямлил: «Постараюсь». Ему было сложно говорить я. Кто-то постарается. Старание будет приложено. Он опять не выдержал прямого контакта, не выдержал серых глаз, которые, казалось, видели его самого, а не старание, которое все стремились от него получить. И сбежал. Ушел так быстро, как смог. Следом за Лиамом вышли люди, они говорили ему: «Ты чего, Ли» и «Зачем тебе…». Лиам не ответил. Мог себе позволить не отвечать: его и так любили. Джонни не знал, куда себя деть, после этого — даже не разговора; одностороннего приглашения. Жалел, что не смог отказать: отказывать тоже было опасно, не научился. Сводные сестры приехали на машине, он пришёл пешком. Они клокотали от зависти. «Надеешься на что-то, педик?» — пищала первая. «Даже не думай!» — басила вторая. Джонни сказал: «Занимайтесь своими делами». Их это не устроило. Они хотели, чтобы он обещал не ходить на вечеринку. Приперли его к стенке и шипели, как змеи. И тогда Джонни совершил неслыханную для себя вещь: он им отказал. Мачеха прибежала тут же после дочерних жалоб. Кричала про его успеваемость, домашние дела и позор семьи. Он, дрожа от ужаса (рука у неё была тяжёлая) отказал и ей. Она дала ему пощёчину. Он улыбнулся. Хуже, чем его жизнь, быть уже не могло. Мачеха подняла руку, чтобы ударить ещё раз. Он поймал ее на лету и замер. За время, что они жили в его доме, Джонни успел вырасти и стать выше всех троих, а жена отца, наоборот, постареть и усохнуть. Он посмотрел в ее тусклые, неживые глаза, и увидел там ужас. Она крикнула, что всё расскажет отцу. Расскажет, что он на неё напал. Джонни сказал: «Хорошо». Женщины разбежались по комнатам. Он остался один. Не все женщины были такими, как эти. Он видел и других, например, сестру отца, которая жила в другом городе или, точнее городах: работала актрисой, в театре и кино. Когда ему удавалось поехать к ней на каникулы, он был на седьмом небе от счастья. Ее друзья и подруги были хорошими. Они рассказали ему, что это нормально, любить кого хочешь, и парни могут быть с парнями, ничего ужасного тут нет. Ему повезло: это случилось раньше, чем сводные сестры начали обзываться. Их клички отскакивали; им было не за что зацепиться. Если бы сестра отца (язык не поворачивался назвать Элис тетей) жила рядом, ему было бы гораздо проще, но она была далеко, так же недосягаема, как мечта. Он ей позвонил. После разговора у него было три вещи: машина, которую ему даст на вечер один из ее многочисленных друзей, идея наряда и сам наряд, если заедет тогда-то и туда-то и, главное, напутствие: «Что бы тебе ни говорили, ты имеешь на это право». После разговора Джонни уже не боялся. Элис умела успокоить. Он сидел в темноте, на своей кровати, в наушниках, не мыл ни пол, ни посуду, бездельничал и упивался своей победой. Отец пришёл и вздыхал. Мялся в дверях его комнаты. И, наконец, произнёс: «Это правда, что ты напал на неё?» Сын ответил: «Конечно же, нет». Отец сам бы на неё с удовольствием напал, только не мог себе в этом признаться. Он сказал: «Ладно». И добавил: «Ты можешь развлекаться, но к двенадцати чтобы был дома». Джонни кивнул. Можно было дожать и по времени; он не стал, боясь потерять то, чего уже добился. Появиться на людях, и не где-то, а на вечеринке Лиама, куда тот его лично пригласил! Он не мог поверить своему счастью. Счастье было хрупким; ему было не на что опереться. Никогда раньше Джонни не удерживался в состоянии счастья, его постоянно кто-то обрушивал вниз: отец, когда привёл мачеху, сама мачеха, когда вламывалась в его комнату без спроса (из-за этого он предпринимал меры предосторожности, если хотел уединиться, прятался в туалете или подпирал дверь комодом), мачехины дочери, когда высмеивали любые его успехи, будто сами они, без него, что-то могли, в быту или школе. Всё время находился человек, который всё портил. И первым таким человеком был отец. В субботу Джонни поехал на вечеринку Лиама сам, в кабриолете, одетый, как герой стилевого фильма. Ему самому было не по себе от даров Элис, словно это был уже не он, не Джонни, а какой-нибудь другой человек: с будущим и самооценкой. Был большой дом, и пальмы, и бассейн, и музыка, и коктейли, и много разодетых подростков, во всём великолепии молодости, лишённой забот. Он ждал, что его не узнают, но старость, среди молодости, невозможно скрыть. Кроме того, его узнал Лиам — узнал сразу, как увидел. Он подошёл. Он сказал: «Я так рад тебе». Он налил им выпить. И не отходил от него всю вечеринку. Они говорили, улыбались друг другу, даже немного танцевали. В какой-то момент Джонни показалось, что Лиам наклонился к нему слишком близко (лицо обдало жаром, а пальцы, наоборот, похолодели), но, должно быть, тот просто был слишком пьян. Джонни спросил: «Всё в порядке?» Лиам, казалось, смутился. Он не был уверен. Ни один из них не был. Вопрос крутился у Джонни на языке, но, будучи заданным, вопрос раскалывал будущее надвое, и шанс, где Лиам гей, был слишком ничтожен, чтобы пытаться это выяснить. Джонни спросил. Лиам ответил. Это был ничтожный процент, и он выиграл, это было правдой. Лиам неловко засмеялся, и улыбка расходилась, как эхо, в ямочках на его щеках. Всё могло бы быть хорошо, но хорошо никогда не было долго, в памяти Джонни. Лиам взял его за руку. И Джонни испугался. Начал смотреть на часы. Услышал музыку, которая всё ещё их окружала. Он сказал: «Тебе не надо в мою жизнь. Поверь мне, тебе туда не надо». Он боялся за Лиама, что с ним будет, если тот, такой чистый и светлый, скажет, кого выбрал, своему отцу-сенатору, всем этим людям. Его возненавидят. Он потеряет всё. А сам Джонни — у него ничего нет, чтобы предложить взамен. Он сам — не в счёт. Он сам не знает, кто он, помимо своего старания. Лиам попытался возразить: «Почему ты решаешь за меня?» Джонни не выпускал его руку. Не хотел выпускать. Но выдавил из себя шёпот: «Я рад, что ты есть. Этого уже очень много». Дрожа, приблизил к губам руку, что держал в своей, коснулся ее губами. И сбежал. Развернулся и сбежал, вниз по ступеням, вниз, в машину, по улице, вдаль — отдал одежду, отдал саму машину и, хлюпая носом, не вытирая слез, побрел домой, пешком. Пришёл чуть после двенадцати. С утра, а это было воскресенье, дома стояла полная тишина. Ни мачеха, ни ее дочери с ним не разговаривали. Сводные сестры видели его на вечеринке, видели его с Лиамом, и в их глазах читался приговор: только попробуй. Он знал, что они способны на злобные сплетни, и был готов к этому; Лиам не был. Он сказал им раньше, чем они успели открыть рот: «А вы видели новую девчонку Лиама? По-моему, она душка». У дочерей мачехи от удивления открылись рты. Конечно, они ее не видели, ее не существовало в природе. Что-то прошло мимо них. «Конечно, видели», — пропищала первая. «Ничего особенного», — пробасила вторая. Джонни усмехнулся. Он сделал для Лиама то же, что тот, когда-то, сделал для него: защитил. Не его самого, он не смог бы это физически. Защитил его репутацию. Гарант того, что общество, в котором Лиам привык быть своим, его не разлюбит. В понедельник Джонни не хотел идти в школу. Даже заболел, от нервного напряжения, но это никогда не было веским аргументом, чтобы лентяйничать. Ему пришлось. Сводные сестры были так любезны, что даже довезли его на заднем сиденье своей машины: благодарность за свежие сплетни. Как бы Джонни ни хотел избежать встречи с Лиамом, у него не получилось. Тот вышел из-за стола, в кафетерии, из-за стола, где сидел со всеми своими друзьями, и пересел к Джонни. «Я пытался тебя найти, — сказал ему Лиам, в его голосе читалось страдание, — тебя нет в соц сетях, никто не знает, где ты живешь. Почему ты ушёл? Я сделал что-то не так? Может, как-то обидел тебя?» Это было невыносимо, слушать, как он ищет проблему в себе. Джонни показал ему, знаком: тише. Он сказал, еле шепча, кожей ощущая все эти взгляды, со всех сторон: «Если твой отец… или кто-то из них… узнает, что ты…» «Ну и что! — перебил его Лиам, не заглушая голоса. — Ну и пусть, мне-то, тебе-то что?» Джонни совсем потерялся. «Пожалуйста, — прошептал он умоляюще, — пожалуйста, тише». Лиам послушался. Он совсем перестал что-то понимать. «Если ты боишься, что кто подумает, — тихо сказал Лиам, — не бойся…» «Я боюсь — за тебя, — перебил его Джонни. — Не за себя. За тебя. Мне уже ничего не страшно. А вот ты — у тебя есть всё…» «Эй, я же не тащу тебя прямо сейчас влезать на стол и сообщать о чём-то грандиозном, правда? — проговорил Лиам, хитрость спряталась в морщинках у его глаз. — Я предлагаю тебе свою дружбу, и что-то ещё, кроме неё, что-то ближе, если ты захочешь. Не бойся их, — Лиам не обернулся, он кивнул в сторону, будто они были абстракцией, а не прямо здесь, в огромном улье кафетерия. — Они думают так, как им скажут. У каждого из них есть свое мнение, по отдельности, но в массе их мнение — это то, к чему они привыкли. Привыкнуть можно к чему угодно. Мой отец тоже принимал непопулярные решения, но он всё ещё сенатор, и его уважают. Про меня он уже догадывается». Гул вокруг них стал тише. Все хотели услышать, о чем говорят принц и нищий, хоть краешком, хоть пару слов. Джонни думал. Лиам смотрел на Джонни. «Я приму любое твое решение, — добавил он, — только не вешай меня в неопределённости, пожалуйста, — попросил он, — это слишком мучительно». Джонни поднял взгляд от своего подноса и посмотрел на Лиама. Это было что-то очень знакомое и очень правильное: смотреть на Лиама. Лиам сделал вещь, ровно обратную той, что сделал отец Джонни: выбрал его. Не общество, не кого-то, кто пахнет духами, не мнение о себе, а его лично. Джонни улыбнулся, смутившись от прямой встречи глаз. Вытянул руку, лежащую на столе, ладонью вверх, в сторону Лиама. Лиам дотянулся до неё пальцами и легонько пожал. И улыбнулся ему в ответ. Из кафетерия они ушли вместе, пока все, кто это видел, не успели оправиться от шока.