Перевод выбранных отрывков из главы книги «Гендер и нация» 1997 года

Большинство теоретических подходов к изучению наций и национализма (например, Геллнер, 1983; Хобсбаум, 1990; Кедури, 1993; Смит, 1986; 1995) игнорировали гендерные отношения, считая их несущественными. При обсуждении вопросов национального «производства» или «воспроизводства» литература по национализму обычно не учитывает роль женщин. Вместо этого внимание сосредотачивается на бюрократии и интеллигенции. Материалистский подход (Амин, 1978; Зубайда, 1989) придаёт первостепенное значение государственной бюрократии и другим государственным институтам в формировании и воспроизводстве национальных идеологий и границ. Другие исследователи национализма и социологии знания, такие как Геллнер (1983) и Смит (1986), подчёркивают особую роль интеллигенции в создании и воспроизводстве национальных идеологий, особенно для угнетённых народов. Будучи исключёнными из гегемонической интеллигенции и лишённые открытого доступа к государственным структурам, эти интеллектуалы «пересоздают» коллективную память, трансформируют народные устные традиции и языки в письменные формы, а также воссоздают «национальный золотой век» в историческом прошлом, реконструкция которого становится основой их национальных стремлений.

Однако, как показывает эта книга, именно женщины — а не только бюрократия и интеллигенция — воспроизводят нации биологически, культурно и символически. Почему же женщины обычно «скрыты» в различных теоретических подходах к изучению связанных с национализмом явлений?

Патеман (1988) и Грант (1991) предлагают объяснения, которые могут быть здесь релевантны. Кэрол Патеман изучала классические теории «общественного договора», оказавшие широкое влияние и заложившие основу для повседневного понимания западного социального и политического порядка. Эти теории делят сферу гражданского общества на публичную и частную. Женщины (и семья) помещены в частную сферу, которая не рассматривается как политически значимая. Патеман и другие феминистки ставили под сомнение корректность модели деления на публичное и частное, утверждая, что:

«Публичная сфера не может быть полностью понята без частной, так же как значение первоначального договора неправильно интерпретируется без обеих взаимозависимых частей истории. Гражданская свобода зависит от патриархального права» (1988: 4).

Поскольку национализм и нации обычно обсуждаются как часть публичной политической сферы, исключение женщин из этой области повлияло на их исключение из соответствующего дискурса.

Следуя Патеман, Ребекка Грант (1991) предлагает интересное объяснение, почему женщины оказались за пределами политической сферы. Она утверждает, что фундаментальные теории Гоббса и Руссо описывают переход от воображаемого состояния природы к упорядоченному обществу исключительно через предполагаемые естественные мужские характеристики — агрессивную природу мужчин (по Гоббсу) и способность к разуму у мужчин (по Руссо). Женщины не участвуют в этом процессе и, следовательно, остаются близкими к «природе». 

Шерри Ортнер (1974) утверждает, что женщины обычно соотносятся с «природой», а мужчины — с «культурой». Это происходит потому, что, рожая детей, женщины создают новые «вещи» естественным образом, тогда как мужчины вынуждены создавать в сфере культуры. В результате женщины чаще оказываются ограничены домашним пространством и воспитывают детей, которые ещё являются «досоциальными» существами. Поскольку во всех обществах люди ставят свои культурные продукты выше физического мира, стремясь контролировать или преодолеть природу, женщины оказываются в символически подчинённом положении.

Генриетта Мур (1988) добавляет к этому понятие «загрязнения», которое усиливает символическую девальвацию женщин и их связь с «природой», ведь женщин часто считают «оскверняющими» во время менструации или после родов. Однако Мур также указывает, что подобные подходы игнорируют разнообразие разных обществ, делая женщин повсюду одинаковыми. Такие взгляды также исходят из западных представлений, в которых «природа» считается ниже «культуры», и ошибочно принимают их за универсальные. 

Наконец, подобные теории предполагают, что внутри общества нет различий между его членами — в том числе между мужчинами и женщинами — в том, как они оценивают себя и противоположный пол. В результате понятия социального конфликта, власти, сопротивления и, особенно, социального изменения фактически исключаются из анализа. Кроме того, поиск универсальной, «первоначальной» причины подчинения женщин может отвлечь внимание от исторически конкретных способов, которыми гендерные отношения формируются и воспроизводятся в разных обществах.

Критика общих представлений о положении женщин также касается понятия «патриархат», которое феминистские исследовательницы используют, чтобы описать систему подчинения женщин в обществе. Флоя Антиас и я отказались от представления о патриархате как о самостоятельной социальной системе, существующей отдельно от других систем — таких как капитализм или расизм (Anthias and Yuval-Davis, 1992: 106–109). Вместо этого мы утверждаем, что угнетение женщин является неотъемлемой частью социальных отношений, связанных с распределением власти и материальных ресурсов в обществе. 

Гендер, этничность и класс, хотя и имеют разные основания и собственные дискурсы, взаимосвязаны и взаимно формируют друг друга в конкретных социальных контекстах. Их нельзя рассматривать как просто «добавочные» факторы, и ни один из них нельзя выделить как главный в отрыве от других. Как отмечает Автар Брах (1992: 144), нельзя разделять разные формы угнетения на отдельные категории.

Даже в более сложных теориях патриархата (Ramazanoglu, 1989; Walby, 1990) гендерные отношения в итоге — пусть и неявно — сводятся к биологическим различиям полов, что, очевидно, неверно. Напротив, женщины не являются просто пассивными жертвами и нередко активно участвуют в формировании гендерных отношений. И, пожалуй, самое важное — не все женщины угнетены одинаково, даже внутри одного и того же общества и в один и тот же исторический момент.

Гендер нужно понимать не как реальное различие между мужчинами и женщинами, а как дискурс — то есть способ говорить о группах людей, чьи социальные роли определяются через биологические различия, а не через экономическое или этническое положение. Пол тоже можно рассматривать как дискурс, в котором людей описывают как обладающих разной биологической природой. Иными словами, и пол, и гендер — это формы дискурса, но каждая из них имеет своё значение и свою роль. 

Одно из главных различий между женщинами — это их принадлежность к этническим и национальным сообществам, что и является темой этой книги. Как и другие различия, оно должно рассматриваться в контексте властных структур и социальных отношений. Эти факторы могут влиять на статус и власть одних женщин по сравнению с другими внутри и между сообществами, к которым они принадлежат.

Некоторые заметные исключения из «гендерно-слепых» теоретических подходов к национализму составляют работы Балибара (1990a), Чаттерджи (1990) и Моссе (1985). Их идеи были сформированы и поддержаны небольшой, но растущей группой феминистских исследовательниц, работающих в этой области (например, Энло, 1989; Джаявардена, 1986; Кандиоти, 1991a; Паркер и др., 1992; Патеман, 1988; Юваль-Дэвис, 1980; 1993; Юваль-Дэвис и Антиас, 1989). Тем не менее, примечательно, что в сборнике Oxford University Press Nationalism (ред. Джон Хатчинсон и Энтони Д. Смит, 1994) редакторы поместили единственный фрагмент книги, относящийся к национализму и гендерным отношениям, в последнюю секцию под названием «За пределами национализма». Они представили этот фрагмент (взятый из введения к книге Woman-Nation-State: Юваль-Дэвис и Антиас, 1989) следующими словами:

«Вхождение женщин на национальную арену, как культурных и биологических воспроизводителей нации и как носительниц её ценностей, также переопределило содержание и границы этничности и нации» (1994: 287).

Однако, конечно, женщины не просто «вошли» на национальную арену: они всегда были там и являлись центральными в её конструировании и воспроизводстве! Тем не менее, верно, что явное включение женщин в аналитический дискурс о нациях и национализме — это лишь относительно недавнее и частичное начинание.

Цель этой книги — продвигать аналитический подход к пониманию наций и национализмов с учётом гендера, систематически рассматривая ключевую роль гендерных отношений в нескольких основных аспектах национальных проектов: национальном воспроизводстве, национальной культуре, национальном гражданстве, а также в национальных конфликтах и войнах.

В книге подчёркивается различие между национальными проектами и национальными государствами, поскольку принадлежность к нациям может быть под-, над- или трансгосударственной; границы наций могут  не совпадать с границами национальных государств. Мой анализ носит деконструктивистский характер, но при этом я отвергаю крайние постмодернистские представления о современном гражданине как о «свободно плавающем знаке» (Wexler, 1990). Напротив, я подчёркиваю решающую роль социальных и экономических властных иерархий и пересекающихся социальных категорий.

Концепция «нации-государства» предполагает полное совпадение границ нации и границ государства, в котором живут её граждане. На самом деле это почти везде фикция. Всегда есть люди, которые живут в конкретном государстве, но не считаются членами гегемонистской нации (и часто сами себя так не воспринимают); есть члены национальных сообществ, живущие в других странах; есть нации, которые никогда не имели собственного государства (например, палестинцы) или которые разделены между несколькими государствами (например, курды). 

Эта фикция оправдывает гегемонию одной группы и её доступ к идеологическим инструментам государства и гражданского общества. В результате национализм связан с расизмом: меньшинства считаются «не нормой», лишаются власти и ресурсов и могут подвергаться этническим чисткам. Разоблачать эту фикцию важно для борьбы с расизмом и для понимания работы государства.

Теоретическое рассмотрение государства как отдельной сферы от «нации» и «гражданского общества» важно для анализа взаимосвязей между гендером и нацией, где государство часто играет ключевую роль. В то же время государство не едино в своих практиках, проектах или последствиях.

Как мы с Флоя Антиас отмечали ранее, государство можно определить так:

«совокупность институтов, централизованно организованных вокруг намерения контроля с использованием соответствующего аппарата принуждения (юридического и репрессивного)… Разные формы государства включают разные соотношения между контролем и принуждением, которые являются ключевой характеристикой государства» (Anthias и Yuval-Davis, 1989: 5).

Чтобы избежать европоцентричного взгляда на государство и общество, важно различать:

1. Государственные институты;
   
   
2. Институты гражданского общества;
   
   
3. Сферу семьи и родственных связей.

Все три сферы — государство, гражданское общество и семейная сфера — порождают собственные идеологические содержания и в разных государствах имеют разный доступ к государственной власти и её силовым механизмам. Именно в этом контексте нужно анализировать отношения между «нациями» и государствами, а также между другими этническими группами и государством — это предварительное условие для понимания того, как женщины влияют на эти процессы и как они на них воздействуют.

Согласно примордиалистским теоретикам нации вечны и универсальны и являются естественным продолжением семейных и родственных отношений. В таких конструкциях семьи и родственные группы строятся на естественном половом разделении труда, где мужчины защищают женщин и детей (термин Синтии Энло, 1990).

Против этого натуралистического образа Бен Андерсон (1983) предложил классическое определение нации как «воображаемого сообщества». Согласно Андерсону и другим «модернистам» (например, Gellner, 1983; Hobsbawm, 1990), нации не вечны и не универсальны, а являются продуктом современной эпохи и результатом определённых исторических процессов в Европе. Нации, по Андерсону, могли возникнуть только с появлением печатного капитализма, когда чтение стало доступно не только элите, а народы начали читать массовые издания на своих языках, а не на классических религиозных языках. Так формировались лингвистические национальные «воображаемые сообщества».

Другой известный подход к изучению наций предложил Энтони Смит (1986), который рассматривает «этническое происхождение наций». Он согласен с модернистами, что национализм — явление современное. Но на практике «современная нация» часто включает элементы до-модерных этнических общностей (ethne). Смит считает, что особенность этнических сообществ заключается в их «мифо-символическом комплексе», который сохраняется долгое время, хотя конкретное значение мифов и символов может меняться. Социальные, экономические или политические особенности здесь менее важны.

Сами Зубайда (1989), критикуя этот подход, связывает долговечность этничности с определёнными социально-экономическими и политическими процессами. Он утверждает (на примере Европы и Ближнего Востока), что этническая однородность — не причина, а результат долгой истории централизованных государств, которые создали «национальное единство» ещё в до-модерный период. Оно не даётся естественно — оно достигается через политические процессы централизации (1989: 13).

Для любого националистического проекта и дискурса характерно требование самостоятельного политического представительства для коллектива. Чаще всего это выражается в требовании отдельного государства и/или территории, хотя есть исключения: государства, основанные на двух- или многонациональных принципах (например, Бельгия или Ливан); некоторые сверхгосударственные проекты и т. п. Некоторые движения не указывают конкретные границы для своей национальной независимости. Важен именно требование политического суверенитета. Австрийский марксист Отто Бауэр (1940) предложил разделение национализма и государства как единственное решение для сложной смеси коллективов в территориях Австро-Венгерской империи. Сегодня похожая ситуация наблюдается после распада Советской империи и в многих постколониальных странах.

Разделение национализма и государства встречается и в других случаях. Во многих странах существуют иммигрантские общины (диаспоры), которые культурно и политически стремятся сохранять связь со «своей родиной» — или точнее, с национальным сообществом, откуда они, их родители или предки родом. 

Если «нации» не отождествляются с «государствами-нациями», тогда возникает вопрос: есть ли объективные признаки, по которым можно распознавать нации? 

Существует множество определений «нации». Некоторые из них напоминают список характеристик. Другие определения вовсе отказываются от такого «списка». Например, Лия Гринфельд связывает понятие нации с понятием ethne, которое в латинском и греческом языках изначально означало «группа чужаков». При этом она утверждает, что национализм не обязательно является формой особого локального интереса, и нация, охватывающая всё человечество, не противоречит сама себе. Это резко отличается от позиции Энтони Смита, который настаивает на этническом происхождении наций и их особой культурной специфике. 

Однако во всех этих определениях отсутствует важный элемент, на который указывал Отто Бауэр — «общая судьба». Это понятие ориентировано на будущее, а не только прошлое, и помогает объяснить, почему люди ощущают себя частью нации, даже если нет мифа о общем происхождении — например, в странах поселенцев или постколониальных государствах. Оно также объясняет, как нации постоянно меняются: границы и состав сообщества пересматриваются через иммиграцию, натурализацию, религиозные и другие социальные изменения. Например, чтобы «Соединённые Штаты Мира» (в интерпретации Лии Гринфельд) стали настоящей нацией, им нужно обрести чувство общей судьбы, которое отличало бы их от других коллективов, ведь нации всегда строятся вокруг границы «мы» против «они».

Национальные проекты бывают разными, и за последние 200 лет появилось много классификаций национальных движений и идеологий. Одни классификации делают акцент на истории (часто Европы), другие — на социальных целях движений, например, на стремлении к отделению или объединению народов.

Энтони Смит выделял два основных типа национализма: «этническо-генеалогический» (основан на происхождении и культуре) и «гражданско-территориальный» (основан на гражданстве и территории). 

Другие авторы, например, Игнатифф и Кристева, сохраняют это деление, но добавляют моральную оценку: «гражданский национализм» считается «хорошим», а «этнический национализм» — «плохим», так как он исключает других, склонен к авторитаризму и расовой ненависти.

Однако, как указывает Роберт Файн, деление на «хороший» и «плохой» национализм слишком упрощенное. Ханна Арендт показывала, что современные демократические государства изначально исключают часть граждан из политической жизни, поэтому гражданство само по себе не противостоит этническому исключению. Таким образом, нет чистой «невинной» зоны в политической жизни, и национализм всегда сложен и многомерен.

Национальные проекты обычно многослойны: разные версии могут сосуществовать, хотя одна часто доминирует в конкретный исторический момент. Члены сообщества могут продвигать конкурирующие представления о нации, которые бывают более или менее исключающими и связаны с другими идеологиями, например, социализмом или религией. Попытки классифицировать все государства и общества по типам национализма — безнадёжное и исторически неверное занятие. 

Вместо того чтобы использовать дихотомические классификации других авторов, я выделяю три основных измерения национальных проектов. Гендерные отношения важны во всех трёх измерениях и критичны для анализа национализма.

1. Генеалогическое измерение (Volknation) — нация строится вокруг мифа о общем происхождении или «крови». Такие представления создают самые исключающие и однородные концепции нации.
   
   
2. Культурное измерение (Kulturnation) — нация определяется языком, религией, традициями и обычаями. Это допускает ассимиляцию, но слабо терпит «неорганическое» разнообразие.
   
3. Гражданское измерение (Staatnation) — нация определяется гражданством и территорией государства, напрямую связывая национализм с суверенитетом и конкретной территорией.

Женщины и репродуктивное воспроизводство нации

Борьба за репродуктивные права женщин с самого начала была в центре феминистского движения. Право женщин решать, иметь ли детей, сколько и когда — рассматривается как основополагающий показатель феминистской политики.

Ранее обсуждения этих прав в основном касались влияния на женщин как индивидуумов: их здоровье, карьерные возможности, семейную жизнь.

Однако давление на женщин часто связано не только с их личными правами, но и с их ролью как членов нации. В разных национальных проектах и исторических условиях женщин призывали, иногда поощряли или даже заставляли рожать больше или меньше детей. 

Особое внимание уделяется «генетическому фонду» нации. Национальные проекты, которые делают происхождение и генеалогию главным принципом, чаще всего более исключающие. Контроль брака, репродукции и сексуальности становится частью национальной повестки. 

Культурное воспроизводство и гендерные отношения

Представления о «генетическом фонде» — лишь один способ воображать нацию. Ещё одна важная составляющая — это «культура и традиции» народа, которые включают религию, язык, обычаи, литературу и искусство. В разных национальных проектах культура может играть бОльшую или меньшую роль по сравнению с происхождением и кровью.

Мифическое единство нации, делящее мир на «мы» и «они», поддерживается через систему символических «стражей границ» (Armstrong, 1982). Они определяют, кто принадлежит к сообществу, а кто нет, опираясь на одежду, поведение, религию, язык и культурные нормы.

Гендерные символы здесь особенно важны. Понятия мужественности и женственности, сексуальности и гендерной власти переплетаются с культурным воспроизводством. Женщины играют ключевую роль как «символические стражи границ», одновременно воспроизводя культуру своей общины. Это важно для понимания их индивидуального опыта, отношений с детьми и мужчинами, а также связей между самими женщинами.

Дискуссии о «женском освобождении» или «следовании традициям» (например, в вопросах ношения вуали, права голоса, образования и работы) были в центре многих национальных движений, как модернистских, так и анти-модернистских. Чтобы понять, почему гендерные отношения так важны для национальных проектов, нужно рассматривать культуру как динамичный и оспариваемый ресурс. Она может использоваться по-разному в разных проектах и разными людьми внутри сообщества. 

Гражданство и различия

Гражданство в принципе может быть включающим: любой человек, независимо от происхождения или культуры, может стать частью сообщества. На практике доступ зависит не только от социо-экономических ресурсов, но и от множества правил касательно миграции и натурализации, которые облегчают вступление для одних категорий людей и усложняют — для других. Женщины часто регулируются иначе, чем мужчины: их гражданство и права зависят от семейного положения, часто ожидается, что женщины должны следовать за мужем и жить там, где он. Хотя законы о равных возможностях в западных странах ослабили это различие за последние 15 лет, оно всё ещё существует.

Гражданство здесь понимается шире, чем просто паспорт или право жить в стране. По определению Т. Х. Маршалла, это «полное членство в сообществе» с гражданскими, политическими и социальными правами и обязанностями. Гражданство многоуровневое: локальное, этническое, государственное и иногда трансграничное.

Для женщин гражданство часто двойственное: с одной стороны они включены в общий состав граждан, с другой — существуют специальные правила и политики, касающиеся именно их.

Гендер — не единственный фактор, влияющий на гражданство; важны также этничность, класс, сексуальность, способности, место проживания и другие характеристики.

Женщины, этничность и расширение прав: к трансверсальной политике

Последняя глава книги рассматривает вопросы гендера, нации и политики расширения прав женщин. В её рамках анализируется, как женщины взаимодействуют с национальными движениями и сопротивляются им, а также как они участвуют в международной феминистской политике.

Я предлагаю модель трансверсальной политики — формы коалиционной политики, которая учитывает разные позиции отдельных людей и коллективов, а также ценности, лежащие в основе их борьбы.

Эта модель опирается на аргумент Элизабет Спелман: Понятие «типичная женщина» в феминистской мысли работает так же, как понятие «типичный мужчина» в западной философии: оно скрывает разнообразие женщин и мешает анализу того, какое значение это разнообразие имеет для феминистской теории и политической практики.