Постсоветское состояние как поиск общего смысла

Марина Симакова
15:02, 24 сентября 2020🔥1
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

Этот текст появился в результате работы над вводным курсом «Постсоветское состояние» в рамках лаборатории постсоветских исследований, организованной Школой вовлеченного искусства. Впервые он был опубликован (с небольшими изменениями) в Товарище-вестнике №2 в августе 2020 года, полную электронную версию которого можно найти по ссылке.

Памятник Гагарину на дне Черного моря. Фотография Андрея Некрасова

Памятник Гагарину на дне Черного моря. Фотография Андрея Некрасова

Эта заметка представляет собой рассуждение о современной культурно-исторической ситуации, которую — за неимением более пригодного означающего — я предлагаю именовать постсоветским состоянием. Слово «постсоветское» тянет за собой серьезное неудобство: оно предполагает представление о советском как о некотором сплошном, неразрывном периоде, или даже как о монолитном историческом проекте. Такое представление, до сих пор весьма распространенное, исключает разломы и внутренние противоречия, без понимания которых невозможно представить движение истории.

В этой связи, говоря о постсоветском состоянии, я предлагаю понимать его как совокупность разрозненных условий — не только определяющих наш опыт, но и подлежащих постоянному конструированию. Учитывая несовершенство определения для этого конструкта, я тем не менее настаиваю, что постсоветское состояние — помимо прочего — представляет собой некоторую политическую интуицию. Это соображение во многом инспирировано понятием «общего смысла», некогда предложенным Антонио Грамши. Общий смысл чем-то напоминает смысл здравый, однако указание на его общность, т.е. на его трансиндивидуальный характер здесь принципиально. Здесь имеется в виду такой регион смысла, в котором ценности, убеждения, надежды и стремления образуют гетерогенное, но непротиворечивое единство. Общий смысл динамичен, непоследователен, фрагментарен и нередко полагается в качестве самоочевидного. Им обосновывается полуавтоматическое (т.е. недостаточно критическое по отношению к собственным предпосылкам) действие или решение, он же задает тон в кухонных беседах о судьбах мира, участники которых могут понимать аргументы друг друга без лишних слов. В то же время общий смысл содержит некое здравое зерно, пребывающее в спящем режиме, некий первоэлемент критической рефлексии. Именно поэтому политическая интуиция как производная общего смысла чрезвычайно важна для исторического сознания. Далее я попробую следовать за этой интуицией, попутно пытаясь пробудить ее критическое ядро.

Заброшенные руины

Всякое состояние предполагает пребывание где-то, некоторое пространство, как физическое, так и социальное. Несмотря на соблазн приравнять границы постсоветского пространства к территориальным границам стран бывшего Советского Союза, в данном случае речь идет о другом. Вслед за Анри Лефевром я предлагаю понимать пространство как продукт глобального культурного производства. Пространство, производимое и воспроизводимое в регионе «общего смысла», Лефевр называет переживаемым и делает его частью обыденной практики, в контексте которой то и дело устанавливается перцептивная связь между времяпрепровождением и пространственными локусами (там ощущаются звуки, запахи, визуальные символы и тактильный опыт) [1]. Иными словами, социально-физическое пространство дано нам в его постоянном и слабо осознанном, но вовлеченном использовании — вне зависимости от того, используется ли оно как ресурс для творческой переработки, или как ее продукт.

Показательной чертой культурного производства и потребления постсоветского пространства является поточное присвоение разрозненных элементов культуры прошлого. В отличие от модерных способов работать с прошлым как с целостным мифом, сегодня миф о прошлом разбивается и сжимается до фрагментов, будь то образцы оттепельной моды, мелодии и ритмы, напоминающие о первых космических полетах и советской инженерной культуре (т.н. soviet wave), или работы художников русского авангарда, наиболее узнаваемые элементы которых декорируют обложки книг, рекламные плакаты и даже один из московских аэропортов. Все эти фрагменты настойчиво вырываются из более широкого контекста, становясь своего рода проводниками на территорию воображаемого советского. Все они оторваны друг от друга и от условий своего возникновения: это проводники-сироты, обезоруженные и призванные обслуживать современный досуг. Так важной чертой постсоветского пространства оказывается его заброшенность, несмотря на то, что вышеозначенные элементы — «советские» звуки, запахи, визуальные символы — включены в культурное производство. Все они буквально водворяются — забрасываются — в чужое пространство настоящего, структурируя его соответствующим образом. Что, как не заброшенность олицетворяет собой старушка, распродающая книги, добытые ею в 70-е годы по макулатурной подписке?


Примечательно, что постсоветская ситуация проявляет себя в качестве фетишизации заброшенности как таковой. Этот процесс легко угадывается в работах художников, фотографов и издателей, выпускающих бесчисленные альбомы со снимками пустых, заброшенных пространств и бесхозных объектов (от образцов модернистской социалистической архитектуры до закрытых домов культуры). Чем более плачевно состояние объекта, тем больше трепета и интереса он обещает. Подобного рода lust for ruins, неизбежно сопровождает как скучающего туриста, ищущего новых ощущений, так и, скажем, критического исследователя архитектуры [2]. Немаловажно также, что фетишизация заброшеннности — примета расширительно понятой «остальгии» [3] — соседствует с процессами декоммунизации, которые не утихают на территории бывшего Восточного блока, а в некоторых странах вроде современной Украины приобретают особо ожесточенные формы. Эти процессы претендуют на «окончательное решение советского вопроса», т.е. опустошение — избавление от символов и памятников, напоминающих о существовании советского социализма. И в этом смысле фетишизация заброшенности, к которой можно относиться критически, представляет собой двоякое явление: с одной стороны, это симптом процесса исторического опустошения постсоветского пространства, а с другой — попытка вернуть этому пространству смысл. Так, если Вальтер Беньямин в своих «Тезисах о понятии истории» указывает на необходимость революционного «воскрешения» (спасения и оправдания) жертв прошлого из–под его обломков, низовой интерес к заброшенности советского пространства обнаруживает принципиальную невозможность их похоронить [4].

Война за мир

Второй чертой постсоветского состояния является его перманентное военное положение. Несмотря на декларируемый распад биполярного мира, современные политики и лидеры государств все чаще обращаются к риторике глобального противостояния. При этом память о Холодной войне во многом определяет как национальное самосознание стран бывшего соцлагеря, так и постсоветскую идентичность союзных республик. Так призрак Холодной войны — будь то столкновение воображаемых сообществ, борьба на территории мемориальной политики или техно-экономическое соревнование — по-прежнему будоражит политическое воображение.

Как известно, понятие войны содержит в себе некоторый парадокс. Война одновременно обозначает конфликт (пребывание в конфликте) и способ его разрешения. Холодная война сохраняла в себе этот парадокс, затушевывая его вторую компоненту и пытаясь всеми путями избежать эскалации конфликта. В том числе это достигалось за счет выведения конфронтации государств в пространство внутригосударственной борьбы и выражалось в поиске подрывных элементов. Неслучайно Жак Деррида, реагируя на американские события 11 сентября, привлекает понятие иммунитета. По Деррида, с прекращением Холодной войны как для США, так и для России исчезла идея внешнего врага, при этом логика глобального противостояния, отголоски которого можно увидеть в терроризме, переросла в аутоиммунный ответ — деструктивное поведение существа, которое «работает на разрушение своей защиты, иммунизируя себя от своего «собственного» иммунитета» [5].

Image

Здесь метафора Деррида интересна не столько в контексте терроризма, сколько возможностью ее применения к общественно-политическим конфликтам. Военное положение постсоветского — это еще и неизбывность памяти о Гражданской войне, исторический опыт которой нуждается в переосмыслении вопреки современной установке государственной культурной политики на «историческое примирение» [6]. Для того чтобы увидеть белых, красных и зеленых как реальные политические силы, имеет смысл перестать рассматривать их как безвольных проводников «старого» и «нового» порядка, а также перестать рассматривать их в качестве средств, используемых конкретными людьми в борьбе за власть. Политическая интуиция «общего смысла» состоит в отказе придавать Гражданской войне статус спровоцированного вероломными заговорщиками эксцесса, но увидеть ее как выражение реально существовавших — и существующих сегодня — социальных конфликтов.

Святая простота рынка

Третьей чертой постсоветского состояния является сакрализация рынка как онтологического гаранта свободы воли и свободы выбора. Социальный и экономический успех в данном случае можно рассматривать как секулярный эквивалент благодати или даже как результат «естественного» сотворчества человека и некоторой инстанции, находящейся за пределами его разумения и пронизывающей своей «энергией» отношения, помыслы и действия.

В 1994 году Егор Гайдар пишет книгу «Государство и эволюция», в которой он пытается осмыслить ход рыночных реформ. В этой книге, представляющей собой оду частной собственности как основе развития хозяйства и уважения к человеку, он делает одно замечание. Неудачу рыночных преобразований он с легкой руки объясняет культурно-исторической спецификой России, сводя эту специфику к культу «священного государства». Он утверждает, что государственничество является трансисторичной псевдорелигией, гарантирующей бюрократический произвол. Государство в данном случае рассматривается в качестве духовной категории, сообщающей смысл языческим ритуалам власти [7]. Этот культ, по Гайдару, разрушителен для общества как гетерогенного и органического образования. Но что мешает этому «органическому» обществу, ритуалы которого якобы должны отправляться в процессе заключения сделок, а духовной категорией является рынок с его метафизическими и неизменными законами, стать обществом мощного культа? Неслучайно именно культовые особенности капитализма подчеркивал Беньямин в своем эссе-наброске «Капитализм как религия». В качестве религии капитализм определяется чувством вины, распространяемым не только на человека, отчаянного и одновременно отчаявшегося, но и на божественную инстанцию, утратившую свою трансцендентность в атеистическом мире и напрямую, на практике вовлеченную в человеческую судьбу [8]. Интуиция постсоветского заключается в том, что такой инстанцией служит рынок, временное и мирское несовершенство которого якобы объясняет экономические провалы эпохи, но рынок, совершенный по своей онтологической природе — рынок, вечно обещающий возможное исцеление от общих ошибок прошлого и личных неудач.

Image

* * *

Всякий исследователь культуры обращает внимание на неизбывность советского опыта на уровне повседневности — предметов быта, привычек, повторяющихся действий и, конечно, коммуникативных ситуаций. Все это, казалось бы, приводит к выводу о принципиальной невозможности преодолеть прошлое, оседающее во множественных резервуарах памяти — от телесных движений до материальных артефактов. Однако подлинный язык прошлого невозможен постольку, поскольку размышляя о нем мы с необходимостью примешиваем к нему настоящее. Такого рода исторический «корреляционизм» является не препятствием, а подспорьем для прояснения исторических обстоятельств, ведь, по меткому замечанию Марка Блоха, «без склонности к настоящему невозможно понять прошлое». Историческое прошлое всегда дано нам уже как нечто модернизированное, в качестве какой бы «традиции» оно ни изобреталось. Это означает, что не только постсоветское состояние в некотором смысле определяется советским, но и советская история — со всеми ее сложностями и разрывами — дана нам исключительно в качестве постсоветской. Такая постсоветская история нередко рассказывается в апокалиптическом ключе, причем в качестве катастрофической точки отсчета могут фигурировать и Октябрьская революция, и весь период существования Советского Союза, и его сокрушительный крах, и даже кризисное время 90-х. Сегодня, на фоне глобальных катастроф вроде пандемии можно наблюдать, как коллапсируют локальные рынки, крепчает милитаристская риторика, а институты социальной защиты растеряны и заброшены, как руины социалистического модернизма. Возможно, в свете этих событий постсоветская история может увидеться иначе — не как катастрофа, но как история реорганизации общественных отношений, непредставимая без координации общего действия и «общего смысла».

Примечания

[1] Анри Лефевр, Производство пространства. М.: Strelka Press, 2015. С. 52.

[2] См., например, Owen Hatherley, Landscapes of Communism: A History Through Buildings. London: Allen Lane, 2015.

[3] Остальгия — лирический и ностальгический взгляд жителей современной Германии на культуру и быт ГДР. Для целей данного материала я предлагаю распространить это понятие на весь Восточный блок и бывшие республики СССР. Носителем этого «остальгирующего» взгляда может оказаться каждый.

[4] Своей интерпретацией «Тезисов» Беньямина с т.з. проблемы воскрешения я обязана Владиславу Софронову. Его книга Положение мертвых. Ревизионистская история «русского космизма» готовится к выходу в издательстве V-A-C Press.

[5] Jaсques Derrida, “Autoimmunity: real and symbolic suicide: a dialogue with Jaсques Derrida” // Giovanna Borradori, Philosophy in a time of terror: dialogues with Jurgen Habermas and Jacques Derrida. Chicago and London: University of Chicago Press, 2004. P. 94.

[6] О тезисе «примирения» как центральном для официальной риторики последних лет и в особенности в контексте столетия революции 1917 года см., например: Илья Будрайтскис, «”Порядок в беспорядке”: как революция против государства превращается в страницу его истории» // Неприкосновенный запас. 2016. № 116. С. 24–36. https://www.nlobooks.ru/magazines/neprikosnovennyy_zapas/116/article/19474/

[7] Егор Гайдар, Государство и эволюция: дни поражений и побед. Евразия: 1997. С. 46.

[8] Вальтер Беньямин, «Капитализм как религия» // Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. Москва: РГГУ, 2012. С. 101.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки