Как Лев Толстой про клерков, ИКЕЮ и вандализм в 90-е писать начал, или пара слов о загубленном русском переводе «Бойцовского клуба»

Семён Печко
14:00, 29 января 2021
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

В подводке к тексту я указал, что решил писать здесь только о первом абзаце перевода. Почему только об одном и именно о первом? Об одном потому, что это короткая статья, написанная с уважением к вашему времени, целью которой при этом является подробнейший анализ переводческих ошибок, а не поверхностное их перечисление, и одного абзаца порой достаточно, чтобы бросить читать книгу. А о первом, чтобы вы не подумали, что я выбрал наиужаснейший, дабы, апеллируя к нему, выставить всё остальное в худшем свете. Ни в коем разе. Я взял первый же, который привёл меня в полный [оторопение]. А это первый абзац романа и был. К тому же для перевода он важнейший, так как задаёт тон и определяет восприятие всей книги.

Image

Впереди всего необходимо прояснить, что я, хоть, сказать по правде, человек, в жизнь вечную не верующий, всё же убеждён, что душа у меня наличествует, но, увы, открыта она лишь в одностороннем порядке и, увы, лишь наружу. По этой самой причине я, прочитав «Бойцовский клуб» в переводе Ильи Кормильцева и испытав сильнейший душевный порыв, решил этот порыв излить в просторы международной сети.

Надеюсь, вас передёрнуло от того, каким языком был написан первый абзац этого текста. И если так, то напоминаю, что это, независимо от моего желания, «критическая статья», и тут такие речи вроде как более или менее уместны. Но когда таким языком «заговорил» на моих глазах Паланик… Гм. Проблема литературного перевода известна и очевидна. Язык, как порождение истории и культуры, непереводим, из–за чего художественная литература не переводится, подобно инструкции к мебели IKEA, а переписывается переводчиком. При этом мысли, чувства и внутренний мир автора недоступны никому, кроме него самого, как и его гениальность, его душевный порыв, с которым он писал труд всей своей жизни, вытачивая каждое предложение и подбирая каждое слово, и прочее, прочее, прочее, из чего и складывается в конечном итоге литературное произведение. Понятно, что переводчик может быть из другой эпохи, другой страны, ух ты, иметь другой пол, возраст, мировоззрение и бла, бла, бла и при этом, разумеется, и на одну десятую не болеть за переводимый им текст так, как болел тот, чьё имя стоит на его обложке, а значит переписывает произведение и на одну десятую не так вдохновенно и тщательно. Всё это очевидно и само собой разумеется. Но послушайте, товарищи, ведь должна же быть на этом свете у всего хоть какая-то мера!

Вот два совершенно аналогичных абзаца. «Аналогичны» они в силу того, что второй — перевод первого, и на обложке книги подписан тем же именем, только кириллицей:

Раз: ‘’Tyler gets me a job as a waiter, after that Tyler’s pushing a gun in my mouth and saying, the first step to eternal life is you have to die. For a long time though, Tyler and I were best friends. People are always asking, did I know about Tyler Durden’’.

(Мой подстрочник: «Тайлер находит мне работу официанта, после этого Тайлер сует пушку мне в рот и говорит: первый шаг к вечной жизни — умереть. А ведь долгое время Тайлер и я были лучшими друзьями. Люди всё время спрашивают, знал ли я о Тайлере Дёрдене».)

И два: «То этот Тайлер устраивает меня на работу официантом, то пихает мне ствол в рот и заявляет, что для того, чтобы обрести жизнь вечную, надо сначала умереть. Сказать по правде, долгое время мы с Тайлером были лучшими друзьями. Кого я ни встречу, все меня спрашивают, не знаком ли я с Тайлером Дёрденом».

Знаете, мне подарили роман в этом переводе (изданном, к слову сказать, в самой популярной книжной серии России, коей забиты все полки всех квартир, — «Эксклюзивная классика» издательства АСТ) на Новый год, и открыл я его в конце рождественских праздников, во время которых, конечно же, я читал Рождественские повести Чарльза Диккенса — англичанина, современника Льва Толстого. Так представьте же себе мой восторг от того, что классик английской литературы в середине XIX в. писал сказку о Святках куда более простым языком и куда более отрывистыми предложениями, чем американец Паланик роман об анархистах-вандалах в 90-е.

Я уверен, что, сличив оригинальный абзац с переводом И. Кормильцева (или, при отсутствии такой возможности, с подстрочником, то есть пословным буквальным переводом), вы сами испытали тот неимоверный [оторопение], который испытал я.

На том вполне можно было бы и закончить, однако если уж сказал «А», говори и «Б». Говорю. Паланик строит текст так, что с первого же предложения сознание читателя интуитивно считывает его намёк на ирреальность происходящего. Он излагает нам события изнутри больного мозга главного героя, страдающего бессонницей, связанной с раздвоением личности, и оттого при чтении нас как бы бросает «от кадра к кадру» — ведь именно так видит свою жизнь безымянный рассказчик. Кадры эти обрывисты, коротки, они вспыхивают и тут же исчезают, сменяя друг друга. У Паланика эти кадры никак между собой не связаны, кроме пространной хронологии — одно было после (насколько — час? год?) другого, а третье и вовсе происходило «всё время». Кадр 1: рассказчик работает официантом. Кадр 2: ему суют пушку в рот. Кадр 3 (он связан не с визуализацией, а с «озвучкой»: все предыдущие слова звучали в нашей голове голосом рассказчика, на фразе Тайлера в текст врывается (т.к. не оформлен цитатой, а стоит посреди предложения) и вновь исчезает голос Тайлера): the first step to eternal life is you have to die. Кадр 4: рассказчик и Тайлер — лучшие друзья. Кадр 5: множество людей один за одним («всё время») спрашивают рассказчика, знал ли он Тайлера. Эти кадры проносятся в нашем сознании бессвязно и буквально мерцая, т.к. у Паланика всё это заложено в минимально необходимое с точки зрения синтаксиса английского языка количество слов.

Что мерцает и намекает на ирреальность в переводе? Ничего. Никаких «кадров» здесь просто нет: «То этот Тайлер устраивает меня на работу официантом, то пихает мне ствол в рот…» (Тайлер что, делает это регулярно? То устраивает, то пихает и опять по кругу?) — действия здесь не просто не представляют собой ограниченные во времени «кадры», не просто не определены во времени относительно друг друга, но вообще не относятся к категориям прошлого и настоящего, тогда как у Паланика вторая часть фразы явно повествует о текущем моменте, в котором рассказчик находится «сейчас», что как минимум заставляет читателя побеспокоится за его жизнь, а как максимум — ощутить ствол пистолета во рту у себя, т.к. повествование ведётся от первого лица и в настоящем времени. «Кадры» (для удобства сопоставления всё же назовём их так) здесь плавно перетекают один в другой. Они не бессвязны и обрывисты, а аккуратно сплетены в сложноподчинённые предложения массой союзов и громоздких конструкций вроде «что для того, чтобы» (на четыре слова — два подчинительных союза, предлог и местоимение. Ну Великий и Могучий, ну прямо горжусь!). А ведь вся эта словесная река ещё и так сладко, так плавно льётся без единой паузы, читаясь «на одном дыхании». Истый Лев Николаевич!

Паланик вызывает в нас чувство тревоги одним лишь многократным повторением имени Тайлера (четыре раза на три коротких предложения, два — в первом же предложении романа): ‘’Tyler gets me a job as a waiter, after that Tyler’s pushing a gun in my mouth…’’. Люди не говорят так в повседневной речи (к примеру, подруга рассказывает вам о своём муже: «Данил зашёл в квартиру, после этого Данил подошёл ко мне…» — не знаю, как вы, но я бы после такого вступления не на шутку встревожился). Мы всегда используем местоимения («…после этого он подошёл ко мне»), а то и вовсе опускаем подлежащее («…после этого подошёл ко мне»). Последний вариант невозможен в английском, но именно его так «искусно» решил применить переводчик. Это же повторение имени у Паланика разрывает между «кадрами» всякую связь, разделяет их между собой даже тогда, когда они заключены в одном предложении: рассказчик вновь и вновь говорит нам о «новом» Тайлере из совершенно другого момента своей жизни, а не использует местоимение «он», отсылающее всё к «тому же» Тайлеру, о котором говорилось ранее. Полное же отсутствие подлежащего, зияющее своей пустотой в переводе И. Кормильцева (в более новом переводе К. Егоровой хотя бы использовано местоимение «он»), даёт эффект, полностью противоположный эффекту оригинала, поскольку синтаксически намертво привязывает все далее описываемые действия, происходящие в совершенно иное время, к подлежащему, оставшемуся в тексте далеко позади. Кстати, что касается перевода К. Егоровой — то замена повторения имени Тайлера на местоимение в нём, скорее всего, произошла по вине редактора: у нас в России они жутко не терпят любых повторов и требуют их замены на синонимы или местоимения — издержки советской школы редактуры.

Итак, «кадров» 1 и 2 в переводе попросту нет, поскольку они слиты воедино повторяющимся союзом «то», отсутствием повторения имени Тайлера и перемешаны полной своей безотносительностью ко времени и друг к другу. «Кадр» 3 вообще был напрочь вырезан и Тайлер в переводе не говорит ни слова — его речь заменена пересказом, его голос — голосом рассказчика соответственно. Кстати, именно ради удаления этого кадра переводчик и использовал это прелестное «что для того, чтобы», которым здесь открывается косвенная речь. «Кадры» 4 и 5 — то же самое: последнее предложение абзаца приплетено к предыдущему полностью отсутствующей в оригинале пояснительной фразой «кого я ни встречу», делающей отдельно стоящие у Паланика слова ‘’People are always asking, did I know about Tyler Durden’’ следствием того, что долгое время рассказчик с Тайлером были лучшими друзьями, хотя для окружающих они — один и тот же человек, и вопросы о Тайлере рассказчику задавали вовсе не по причине их дружбы. То ли И. Кормильцев решил не тратить время на предварительное чтение романа и сразу принялся переводить, яростно пытаясь при этом упорядочить бессвязную обрывистую «чушь» Паланика, то ли просто не понял фишки. Так или иначе, имеем, что имеем. Обидно только, что это самый тиражируемый в России перевод Паланика, и знакома наша страна с ним в первую очередь именно по этому тексту.

Теперь — самое потрясающее — слова. Про намеренно напрочь отсутствующие в оригинале нагромождения союзов и связующих оборотов речи я уже упоминал, а на каждом из них в отдельности останавливаться нет смысла. Как нет смысла (относительно того, о чём речь пойдёт далее) подробно говорить о неясно зачем выдуманных переводчиком словах типа «этот» («То этот Тайлер…» на месте оригинального ‘’Tyler…’’), которые дают тексту абсолютно иную интонацию, но всё же не превращают его в произведение, стилистически более близкое к романам Льва Толстого, чем современные им произведения Диккенса, классика английской прозы, о котором я уже упоминал. Но про возвышенное, устремлённое к Богу, произносимое с истинно христианским придыханием «…обрести жизнь вечную» не сказать невозможно. «Обрести»? Серьёзно? Это из серии «Я обрёл Господа своего Иисуса Христа»? Ну да ладно. Вы, полагаю, обратили внимание на употребленное мной выше слово «произносимое» по отношению к печатному тексту. Ведь то, как читать текст: с возвышенной или обычной интонацией, определяем мы, а не тот, кто его написал. Но в данном случае всё решили за нас. Во-первых, этим патетическим «обрести», открывающим фразу, а во-вторых, тем, что слова «жизнь вечная», стоящие в таком порядке, невозможно прочитать не возвышенно с сохранением их смысла. Если прочесть их так же просто и безэмоционально, как мы прочли бы «вечная жизнь», то между ними внезапно возникнет тире, как если бы мы говорили, к примеру, «жизнь не короткая, а — вечная». Акцент в этой фразе неминуемо сместится с предмета, то есть существительного «жизнь», на то, какая она, то есть на прилагательное «вечная», поскольку логическое (смысловое) ударение в русском языке почти всегда стремится к концу предложения. И потому единственный способ прочесть эту фразу с сохранением изначального её смысла — это прочесть по-церковному возвышенно, намеренно делая акцент на стоящем первым слове «жизнь» и подчёркивая тем самым обратный порядок слов, несвойственный обычной речи. При этом в английском языке, где порядок слов, как правило, чётко определён требованиями грамматики, так же существует высокопарный вариант «life eternal», который Палаником употреблён здесь не был, поэтому с чего вдруг переводчик увидел в этой фразе такую высокодуховность, нам остаётся только гадать. А это интеллигенсткое и при том чисто русское «сказать по правде»? Не «а ведь», не «вообще-то», не «честно говоря». Нет, «сказать по правде». Во-первых, этот оборот делает речь вычурной, наделяет её претензией на светскость. Во-вторых, он устаревший. В-третьих, от него за версту веет «русскостью», поскольку он в некотором смысле фразеологичен — нельзя, к примеру, что-либо «сказать по лжи».

Стоит также упомянуть и об ошибке именно перевода, а не переписывания текста на другой язык. Фраза ‘’People are always asking, did I know about Tyler Durden’’ переведена как «Все меня спрашивают, не знаком ли я с Тайлером Дёрденом». Во-первых, исчезло ‘’always’’, а во-вторых, рассказчика спрашивают, знал ли он о Тайлере, а не знаком ли он с ним. Тайлер — легенда, миф, его никто не видел воочию, все лишь слышали, знали о нём. И именно об этом рассказчика спрашивали люди, никак не выделяя его из своей массы и вовсе не предполагая, что он был «знаком» с Тайлером лично. В переводе К. Егоровой эта ошибка также присутствует, но в чуть менее выраженном виде: «Люди вечно спрашивают, знал ли я Тайлера Дердана». То есть уже не «знаком», но и не «знал ли я о».

Но, согласитесь, даже фактическая ошибка перевода совершенно меркнет по сравнению с тем, как перевод И. Кормильцева написан. Если бы я не смотрел уже раз пять или шесть гениальную экранизацию Дэвида Финчера, если бы я не читал других книг Чака Паланика, а познакомился бы с ним, взяв в руки этот перевод, то моей реакцией на «Бойцовский клуб» стал бы не переворот сознания и ощущение «литературного взрыва», которые вызывает оригинал, а смех. Даже хохот. Хохот от того, что я наконец нашёл буквальнейшее воплощение фразы «на словах ты Лев Толстой, а на деле х*й простой». Дело — фабула романа, то есть офисные клерки, IKEA, драки и вандализм. А о словах всё уже сказано выше: громоздкие предложения с огромным количеством лишних союзов и связующих фраз, которые при всём при том ещё и текут, и льются, и тихо журчат, лаская глаза всякого их читающего. И мне действительно обидно за то, что именно таким «Толстым-простым» Чак Паланик предстал перед большинством моих соотечественников.

«Tradittore traduttore» — переводчик есть предатель. Что ж тут ещё сказать.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File