Василий Бородин — о стихах Галины Сергеевой.
«Эта, с зелеными перьями»: [Стихи]/Галина Сергеева. — М. Метроном, 2017. — 56 с.: ил.
Ранние стихи Галины Сергеевой — локальная, но, тем более, внутри нескольких обозримых поколений, сильная легенда. Они принадлежат концу 1970-х и началу 1980-х годов — времени перемены участи целой страны, всего ветвистого языка русской поэзии и всей вместе литературы, — но стихи эти удивительным образом не несут на себе отпечатка общих заблуждений или пустых надежд. Они — редко случающееся в чистом виде напоминание о том, что поэзия — язык человеческой свободы, и в этой свободе нет места отвлечённостям или компромиссам. Для каждого человека что-то одно — родное, другое — чужое; на этом, можно сказать, пафосе различения и выбора строится пресловутый внутренний комфорт — но внутренняя свобода достигается совершенно иначе: выпрыгиванием из «чужого» и «своего» в ничьё.
Ранние стихи Сергеевой, целиком самостоятельные, как-то граничат с мироощущением Андрея Платонова или Ксении Некрасовой. Или, больше, чем кажется, с песнями Янки Дягилевой (позже, в другую микро-эпоху появившимися): в них живёт память о родном, не столичном, предметном и человеческом мире, но возникает (как фон и окликаемое «давай знакомиться!») пространство — тогдашняя Москва, которая для кого-то — сумма многих слоёв и узлов памяти, а для автора, тогда, — такая же ничья земля, такой же недоопределившийся кров, как везде. И поэтому в стихах вдруг делаются с редчайшей отчётливостью видны, чуть ли не «прописываются в вечности», элементарные составляющие города: старые стены красного кирпича, мокрые голые деревья, ничей кот — и взгляд автора, молодого и, как ветер, ничьего: взгляд с
Девятнадцатый век или ЖЭК номер шесть
оказал мне изысканно-странную честь
жить последним жильцом в красном доме на слом
с раскладушкой, картошкой и дряхлым котом.
На последние деньги — четыре рубля —
я купила коту красный окорок для
того, чтоб за весь побирушкин свой век
он наелся, как ест каждый день человек,
там, напротив, за кактусом, чистым окном,
а наевшись, ходил бы за мною гуськом
он по всем этажам в красном доме на слом.
Во дворе на столбе проживали часы.
Семь пробьет, а в восьмом приходили друзья,
и жалели они то кота, то меня,
то меня, то кота и печенье и сыр
доставали как дар и съедали дары,
и при лампе о жизни кричали своей.
Мы жалели гостей как хороших людей,
что не знали, о как мы с котом прехитры,
как мы ждем проводить и окончить содом,
и обратно нестись — кот со мной, я с котом,
а вернувшись, ходить и ходить все гуськом
о по всем этажам в красном доме на слом.
В этих стихах происходит мимолётное и смущённое именование мира: ритмический рисунок каждой строки неповторим; подспудный и сильный, широко шагающий, ритм позволяет речи не переврать (не упростить или, на нужный лад, не «причесать») всё попадающееся на пути. Эта особая отвага прикосновения речью к встречному миру — не проверенному до конца, вообще всем собой намекающему на так и сяк спрятанную угрозу — производит такое впечатление, как если бы шёл юный девичий человек в Африку гулять и со счастливой радостью проводил рукой по спине сначала льва (и получается такая строчка: тут плавная линия, тут и тут — сломы), потом тигра (и получаются полосы интонационных бросков). Причём, ясное дело, ни лев, ни тигр, опешив, не обижают — а потом попадается и ёжится какой-то дикобраз, и строчка окончательно счастлива превратиться во
При этом ничего даже отчасти инфантильного в этих стихах нет. В них много той особой горечи, которой переполнено начало взрослой жизни: когда понятно, что придётся сделать вот такой выбор и такой, «войти в границы», и эти границы, пусть и сами по себе во благо, не стоят неповторимо мимолётной юной фазы жизни, когда жизнь имеет очертания вечно меняющегося, туда-сюда рвущегося облака, а осмысление всего, всем на удивление, вдохновенно и так обгоняет время, что граничит с вечностью.
Вот (целиком) не вошедшее в книгу стихотворение, наше со сразу несколькими поэтами-сверстниками любимое:
На голову падает снег, но я все забываю…
Гляжу, а листва — машет, машет платком.
Но я все забываю,
Гляжу — а жара молодая на свете!
Покорен же я одному
Сижу в длинноносом углу
И в бедное сердце свое бесконечно гляжу.
А выйду на улицу — я бесконечно пойду
И вижу, как ветер телом огромным бьет по навесу,
А девушка в шляпке ко мне не летит все равно
По желтой прохладной дороге.
Старуха идет в чесучовом пальто
В «Продукты» зайдет ни за что ни про что
Старик из окна смотрит долго, темно
А дерево ловит руками его.
А молодые годы
Из города вон побежали
По желтой прохладной дороге
Грузчики лук выгружают с большого авто
Кричат мне: «Глазеет, дурак длинноногий!»
И луком пропахли дома, и птицы замерзшие — луком,
И черная тетка ковер выбивает со стуком
Но я бесконечно пойду
Я в бедное сердце свое бесконечно гляжу
И вижу, как ветер телом огромным бьет по навесу
Огромное дерево с толстым стволом я найду
Стану смеяться, его обнимать и просить его: «Дерево, дерево!»
И Олю мою пред глазами держать, бесконечную Олю.
А ноги действительно очень длинны
Легко приседать и ходить по огромному полю.
Новые стихи — 2000-2010-х годов — написаны как бы из большей ценностной и человеческой определённости, порождены мироощущением как бы более мягким и осторожным — но порождены, по сути, той же свободой «быть нигде», которая всегда результат и обстоятельств, и особого авторского своеволия, своего пути. Ранняя Галина Сергеева — поэт, как бы ничем не защищённый от любого нового, возникшего перед глазами, предмета или явления (например, такого космического, как собака) — и там оказывается наведён на резкость, буквально увиден раз навсегда, материальный мир, равно как и сопутствующий ему мир эмоциональный — область, по-старинному говоря, душевных движений, несложных и преходящих.
В новых стихах живёт и никак на
Вот (тоже целиком) стихотворение 2012 года «В Калуге»:
Молчат снега, и прозрачная зимняя ночь
Мотает белый дымок из нашей трубы,
Обворожителен нежный штрих!
Рисует покой…
Вечность пишет к нам, когда вечер притих
Над маленькой белой Окой.
Величина жизни у Бога пустяк,
У Него и капля соперничает с рекой,
У Него и тысячелетье как миг,
Вот у Бога всё как —
Для Него и время, как сердце, горит,
Как верное сердце собачье — над застывшей,
Над верной Ему Окой,
В упряжке горит,
Это мы не так.
Фотографии Насти Обломовой.