1. «Чтоб он сдох»

В канун нового, 2026 года многие пожелали Путину смерти — и не просто пожелали, а высказали это публично. «Щоб він сконав», как сказал в своём рождественском обращении Владимир Зеленский [1]. Впрочем, это пожелание давно уже не новость. Последние несколько лет Путину регулярно публично желают смерти — на новый год или рождество, на день его рожденья, после очередного «высокоточного» удара РФ по мирным жителям Украины и т. д. «We Will Rave on Putin’s Grave!», — плакат с такой надписью, будто бы возвещающей о новом утопическом горизонте, держит девушка на уличной демонстрации в Берлине. Российские эмигранты в соцсетях мечтают о превращении могилы Путина в гендерно-нейтральный туалет. Можно вспомнить также стихи «На смерть Путина» Дарьи Серенко — очень простые по форме, так что их легко цитировать, сделать анонимными и «народными» и распространять как карточки по чатам в мессенджерах [2]. Или же, например, записку, оставленную Ириной Цыбаневой на могиле родителей Путина в октябре 2022: «Родители маньяка, заберите его к себе, от него столько боли и бед, весь мир молит о его смерти».

Вспомним также, что подобное некогда говорили в адрес Лукашенко беларусы, и ШОС («Шоб он сдох») после президентских «выборов» 2010 превратилось в присказку, в своего рода политический пароль — задолго до того, как подобное высказывание в адрес Путина стало мейнстримом [3]. Впрочем, в Беларуси многое появилось и проявилось раньше, чем в РФ.

Даже со стороны самого диктатора эта гипотетическая, почти что сказочная возможность его смерти недавно вдруг обозначилась в публичном поле. Прежде всего, с российской стороны отреагировали на рождественские слова Зеленского (сочтя их «озлобленными», «некультурными»). Затем Сергей Лавров заявил о якобы имевшем место покушении на драгоценную жизнь диктатора — об украинских беспилотниках, сбитых-де на подлёте к его валдайской резиденции Долгие Бороды 29 декабря 2025. Это происшествие, доказывать которое российская сторона особо не потрудилась, тотчас же было использовано как козырь во внешнеполитической игре и оправдание дальнейшего, уже ставшего обыденным уничтожения Украины [4]. Эта чуть заявившая о себе хрупкость диктаторской жизни стала средством затягивания мирных переговоров, которые со стороны РФ отнюдь не имеют своей целью достижение мира — подобно тому как и проводимая РФ «спецоперация» отнюдь не имеет своей целью победу.

Умирает ли от всего этого Путин? Приближает ли каким-то образом публично высказанное «чтоб-он-сдох» его смерть? Как бы то ни было, само по себе это желание, в последнее время ставшее чем-то вроде общего места для самых разных политик, говорит о многом. Прежде всего, благопожелания диктаторской смерти исходят из того, что сложившаяся в РФ ситуация (структурными компонентами которой являются война и репрессии) может измениться только с физическим уничтожением Путина — или, по крайней мере, с физическим захватом его тела — когда его corpus будет заключён под стражу и предстанет перед судом (как иные до сих пор надеются).

С этим сложно не согласиться: политическая система, выстраиваемая в России уже больше четверти века, центрирована на фигуре Путина — или, лучше сказать, на его теле. У этой системы нет иного горизонта, кроме путинского, и иного будущего, кроме будущего путинского тела. Как заявил Вячеслав Володин на дискуссионном форуме «Валдай» в 2014: «Атаки на Путина — это атаки на Россию… Нет Путина — нет России». В 2020 тот же Володин, выступая на пленарном заседании Госдумы (после того, как были одобрены поправки в конституцию РФ, позволяющие Путину «избираться» президентом снова и снова), заявил, что основными преимуществами РФ являются не нефть и не газ (которые могут падать в цене): «Наше преимущество — Путин, и мы его должны защитить». Подобные формулировки являют собой не просто образчики официального подхалимажа. При всей их пустоте и бессодержательности, их стоит воспринимать как буквальное выражение биополитической структуры РФ.

Путин любит разглагольствовать о традициях и традиционных ценностях (тем чаще, чем старее становится его тело), при этом имея в виду, что все эти мифические традиции и великие завоевания прошлого как бы сходятся и кульминируют в его режиме. Но, забавным образом, никакой передачи гипотетическим другим, никакой перспективы наследования — ничего такого, что как раз и составляет историческую традицию — при этом просто не предполагается. У этого режима нет никакой далеко идущей стратегии, никакого будущего — только продолжающееся настоящее.

Гегель в «Феноменологии духа» связывает желание с жизнью [5]. Желание — это первичная форма организации самосознания, и желание направлено на жизнь — оно желает её заполучить или отнять. Так и здесь: «чтоб-он-сдох» как точка схождения множественных политик покушается на жизнь диктатора. С другой стороны, вокруг этой жизни — вокруг заключающего её корпуса — фактически, и выстроено образование по имени «Российская Федерация». «Для меня Россия — вся моя жизнь», как заявил Путин на том же дискуссионном форуме «Валдай» в 2014, в показной скромности отнекиваясь от лизоблюдской фразы Володина. Однако эта представляющаяся пустой и дежурной путинская патриотическая формулировка звучит не менее зловеще.

Далее мы попробуем проанализировать ряд биополитических моментов этой центрированной на корпусе диктатора политической организации. Отметим, что слово «корпус» представляется здесь как нельзя уместным: оно может обозначать как живое тело, так и труп, а также — сборное социальное тело, в том числе в милитаристском ключе (армейский корпус). Не будем забывать также и о корпоративности: господствующая при путинизме экономическая модель, хозяйственный символ режима — это госкорпорация, в которой частный бизнес-интерес сливается с имперсональными структурами государства.

2. Режим телохранения

Первым делом, многократно адресованное Путину «чтоб-он-сдох» свидетельствует о том, что его самовольный уход или же смещение в рамках легальных процедур даже не берётся в расчёт. Далее, возможность насильственного захвата или уничтожения его тела также представляется крайне сомнительной. Прежде всего, сложившийся вокруг корпуса за четверть века режим делает всё для того, чтобы закрыть возможность пленения или убийства этого тела в результате восстания. Политическое поле зачищено, оппозиция вытравлена, гражданское общество раздавлено. Закрытой поддерживается также и возможность уничтожения или захвата этого тела вследствие «дворцового госпереворота». Conditio sine qua non для доступа к власти в путинской России — это лояльность. Многие отмечают «мафиозный» характер строения путинского государства, в чём также сказывается его корпоративность: крупный бизнес и серьёзные должности раздаются только своим (кооператив «Озеро» и т. п.). Складывается впечатление, что никаких сильных и независимых от корпуса институтов в этом государстве вообще нет: все они вращаются вокруг тела и поддерживают его безопасность.

Путинизм — это биополитический режим охраны тела, а Российская Федерация — это госкорпорация телохранения. Самые влиятельные в рамках такого режима структуры — не те, что существуют в публичном политическом поле, не парламент и не правительство, а аппарат президента и спецслужбы — те, что имеют так называемый «доступ к телу». Доступ к телу «суверена» и есть доступ к власти, и само это суверенное тело — источник всяческой власти в РФ (а вовсе не мифический и отсутствующий народ, как по инерции прописано в Конституции [6] — уже поправленной сообразно нуждам суверенного тела в 2020). Существование этого режима и жизнь этого тела неразличимы.

Уровень защиты корпуса диктатора в Российской Федерации является исторически беспрецедентным. Положение этого тела намного менее рискованное, чем у классических модернистских диктаторов — Гитлера и даже Сталина. На Гитлера, с которым до сих пор иные любят сравнивать Путина, неоднократно совершались реальные покушения (самое известное из которых — заговор 20 июля, попытка подорвать его в «Волчьем логове» — после которой тот, однако, выжил). Если и проводить тут сравнения, то Путин намного ближе к параноику Сталину, ни одно из предполагаемых покушений на которого не было доведено до осуществления, при этом обвинение в планировании покушения на вождя широко использовалось для фабрикации политических уголовных процессов, как-то было, например, с «делом врачей» в 1953. (В общем и целом сталинизм выступает для путинизма как всегда оттеснённый в прошлое мифический образец, с которым путинизм никогда не сравняется — потому что представляет собой что-то кардинально другое: в центре этого режима не стоят ни вождь, ни партия, ни революция — один только корпус).

На Путина имела место уже якобы чуть ли не дюжина покушений — но, примечательным образом, все они носили какой-то весьма гипотетический характер, были далеки от реализации и загодя разоблачались спецслужбами — причём не только российскими, но также и украинскими (2000 и 2012), азербайджанскими (2001), британскими (2003), турецкими (2007), иранскими (2007) и сербскими (2019). В большей части этих покушений находили сначала «чеченский», затем «исламистский» след.

Пара «реальных» попыток покушения на Путина в России выглядела как неудачный штурм Кремля на автомобилях ВАЗ:

1) «В феврале 2002 года 38-летний житель села Погост Собинского района Владимирской области Иван Зайцев подъехал к Боровицким воротам Кремля на своём автомобиле ВАЗ-2110, назвался президентом России и ввязался в потасовку с сотрудниками ФСО. Как психически неуравновешенный Зайцев был помещён в 7-ю психиатрическую больницу в Москве. Он мотивировал попытку покушения тем, что считал Путина немецким шпионом, ведущим Россию к нацизму [sic!], и хотел отрезать ему голову».

2) «19 августа 2009 года неизвестный мужчина попытался въехать на «Жигулях» в Кремль через Боровицкие ворота. Мужчина назвался сотрудником российских спецслужб и участником боевых действий, после чего сказал, что у него назначена встреча с «руководством страны». Он был доставлен в ОВД, где ему стало плохо, и он был госпитализирован с сильным нервным расстройством. Его имя и дальнейшая судьба неизвестны» [7].

Отметим также своеобразный кладбищенский флёр первого из нацеленных именно на Путина покушений: оно планировалось — однако, увы, не состоялось — 24 февраля (sic!) 2000 года на похоронах Анатолия Собчака на Никольском кладбище в СПб, где тогда ещё и. о. президента должен был говорить речь. Орудием покушения, если верить газете «Известия», должен был быть мощный фугас, который за день до похорон планировалось заложить на кладбище.

Почти 22 года спустя, незадолго до полномасштабного вторжения в Украину, в день снятия блокады Ленинграда Путин посетил мемориальное Пискарёвское кладбище в Петербурге. В звенящем кладбищенском одиночестве он возложил венок к фигуре Родины-матери, который вскоре поспешно убрал один из дежуривших там представителей службы охраны. Звенящее одиночество обеспечивалось за счёт того, что посетителей тогда на кладбище не пустили: они, в том числе блокадники, вынуждены были ждать за воротами. Расположившиеся на воротах снайперы ФСО держали кладбище под прицелом. За снайперами виднелись офицеры ФСО, державшие под прицелом уже их самих.

3. Непредставимая инфраструктура

Телу нужен дом, суверенному телу — тем паче. Путинский режим телохранения — это также исторически беспрецедентная инфраструктура дворцов, резиденций и бункеров. Эту инфраструктуру сложно даже представить — буквально проблематично увидеть целиком в порядке синоптического охвата. Даже со списком официальных путинских резиденций не всё ясно: в него точно входят Кремль, Валдай, Ново-Огарёво, «Бочаров Ручей» в Сочи, Константиновский дворец в Стрельне, но уже не так ясен статус локуса под скромным названием «Русь» в Завидово, или же аннексированной «Государственной дачи № 1» в Крыму (была ещё какая-то «Шуйская Чупа» в Карелии — но её вроде бы кому-то продали). Помимо официальных резиденций президента есть также резиденции иных высших должностных лиц, которыми суверенное тело тоже может пользоваться (как-то обстоит, например, с замком на Барвихе). Помимо всего этого есть также неофициальные дворцы, дачи, именьица, записанные за друзьями, родственниками, подставными компаниями (например, прославившийся благодаря расследованию ФБК и Навального дворец в Геленджике). Сколько их именно — пожалуй, никому не известно, однако новые объекты со смачными названиями не перестают появляться в публичном пространстве (прежде всего, благодаря расследованиям независимых медиа). Все эти режимные объекты охраняются, пожалуй, лучше военных баз. Так, в недавно сфотографированном с дрона имении в Карелии центр «Досье» обнаружил насыпь — предположительно, для системы ПВО «Панцирь». Ранее, в 2023 году «Агентство», ссылаясь на местных жителей, сообщило о том, что возле той самой валдайской резиденции, в деревне Ящерово, установили ЗРК «Панцирь-С1». По последним же новостям  от «Радио Свободы», к марту 2026 количество систем ПВО вокруг «Долгих Бород» достигло уже 27, причём «панцири» опоясывают «бороды» двумя концентрическими кругами. Сколько бункеров в распоряжении суверенного тела — неизвестно тем более (в 2023 на музыканта Григория Скворцова было заведено дело о госизмене за пересылку иностранцу приложения к книге о советских бункерах — саму книгу при этом можно было свободно купить в интернете).

Можно предположить, что всех этих бункеров и дворцов имеется уже в таком количестве, что тело в иных никогда и не бывало — и, вероятно, так и не побывает. Множественность локаций, говорят, функционирует в том числе для создания видимости, что тело находится именно там, а не где-то ещё. Сложно даже представить, какие ресурсы тратятся на поддержание инфраструктуры всех этих так называемых «спецобъектов».

Сейчас расследования Навального кажутся уже чем-то несущественным, потому что они касались несоразмерно меньшего зла (коррупция) сравнительно с тем, что мы имеем сейчас (война). Однако в своё время (ещё несколько лет назад) они смогли мобилизовать «рассерженных горожан» и задеть власть за живое — именно потому, что оказались в опасной близости к суверенному телу. Не то, чтобы этим чего-то добились — главное, что антикоррупционные расследования показали, что доступ к суверенному телу в принципе и по-прежнему возможен. Благодаря этим расследованиям мы узнали о таких приятных телу мелочах, как аквадискотека, восходящий промежностный душ и комната грязи. Конечно, ошибочно было представлять заплесневелый и недоделанный геленджикский дворец как opus magnum путинского режима, в то время как тот, продолжая вести войны малые, готовился к войне большой. Но этот «недо-Версаль» наглядно продемонстрировал всю пошлость извращённого путинского «абсолютизма», что как раз и вывело людей на улицы (согласно Батаю, протест по существу — это протест против абсолютистской монархической суверенности [8]).

4. Держава и охрана

В режиме телохранения безопасность понимается не как отсутствие опасности, не как основанное на доверии мирное состояние — но как охраняемость. Подобного толка режим просто помешан на охранении. Тело диктатора окружено множественными слоями защиты. Разнообразные полицейские и даже военные структуры, по большому счёту, также включены в аппарат обеспечения безопасности суверенного тела. Если ближайший пояс безопасности обеспечивается ФСО и спецслужбами, то полицейские структуры образуют средний охранный слой, а военные — внешний. В этой множественности слоёв можно особо отметить такую промежуточную военно-полицейскую структуру, как Росгвардия, руководит которой бывший охранник, фактически телохранитель Путина Золотов — как говорят, лично преданный ему. Росгвардия в итоге получила роль главного гонителя митингов — особые полномочия в символическом, публичном пространстве (охрана «души» режима). Но какова роль Росгвардии сейчас, когда никаких митингов больше нет? Поля и функции военно-полицейско-охранных структур пересекаются: говорят, Путин создаёт между «силовиками» искусственную конкуренцию, тем самым умело ими манипулируя [9].

Помимо обилия военно-полицейских структур, характерной чертой путинской России является огромная прослойка охранников. До сих пор эта нехитрая профессия является  одной из самых востребованных и распространённых. Охранники как социальная группа растворяются в ещё более широкой прослойке мужчин, носящих камуфляж в городской среде, тем самым всегда уже готовых не то к рыбалке, не то к войне — так что переход от мирного состояния к выполнению боевых задач гипотетически совершается для них очень плавно. Недавно подписанный президентом указ о резервистах [10] отныне разрешает привлекать их к «охране стратегически важных объектов» (что служит этаким эвфемизмом для отправки на войну).

В сложившихся условиях уничтожение или захват диктаторского тела в результате военных действий также представляется маловероятным. При продолжении текущей войны как комбинации пехотной позиционной войны и войны дронов у украинской армии нет на это ресурсов — а, главное, нет намерения вести захватническую войну в России. Возможным вариантом физического уничтожения тела диктатора остаётся разве что нанесение удара по площади, где это тело гипотетически может находиться, уже не считаясь с возможным сопутствующим ущербом в десятки тысяч жизней (в чьих-то влажных фантазиях всё это предстаёт как ядерный удар по Кремлю).

Примечательно, что одним из мотивов развязывания полномасштабной войны в Украине было приближение НАТО к российским границам и вследствие этого — сокращение подлётного времени крылатых ракет с ядерными боеголовками, о чём Путин в 2021 даже высказывался публично. При этом сокращение подлётного времени с 15 до 7-10 минут не имело практически никакого критического значения для обычных граждан — поскольку они всё равно погибли бы, не успев спрятаться в бомбоубежищах, инфраструктура которых в целом не обновлялась со времён Холодной войны. Все эти минуты могли иметь решающее значение только для обеспечения безопасности тела диктатора, чтобы оно успело спрятаться в бункер.

Функция населения в режиме телохранения — быть живым щитом для суверенного корпуса. Тем самым 3 статья Конституции РФ ироническим образом воплощается в действительность, только народ становится не «носителем» суверенитета, а его донором — ресурсом обеспечения безопасности. Население, вплетающееся в государственный корпус, оказывается у суверенного тела в заложниках. Причём речь может идти не только о рядовых гражданах РФ: вспомним парад 9 мая 2023, на котором Путин, опасаясь атак беспилотников, прикрывался телами руководителей других государств. Отметим, что подобные тактики самозащиты широко используются и армией РФ (которой также сообщается некоторая доля — несущественная и чисто символическая — неприкосновенности суверенного корпуса: её нельзя «дискредитировать») — от размещения военных в захваченных школах и больницах до использования гражданских для просачивания через боевые позиции ВСУ.   

Дугин и иные придворные мыслители до сих пор находят выражение этого маниакального охранительства в фигуре удерживающего распад «катехона». По воспоминаниям Дугина, они с Курёхиным (в пору его увлечения НБП) «разработали модель империи “ежового” типа, которая поворачивается своими ракетами, своими жёсткими танками, своими линкорами. А внутри там процветают музы, ходят фавны, а в гротах мелькают хвосты русалок» [11]. На деле же за максимальной толщей ощетинившегося оружием забора нет ничего, кроме тела стареющего мужчины.

5. Трансценденция тела

Итак, пожелание смерти Путина сигнализирует о том, что надеяться на его насильственное уничтожение не приходится — остаётся только ждать, когда он как-нибудь сам умрёт, уповая на то, чтобы это случилось быстрее. Многочисленные слои охраны, опоясывающие суверенное тело подобно луковой шелухе, делают это тело недостижимым — фактически, трансцендентным. Оно подобно гностическому божеству, отделяющему себя от мира за счёт многочисленных эманаций — слоистых эонов. Гностическое божество представляло собой этакую религиозно-философскую аберрацию платоновского Единого. Так и здесь: средоточием загадочного единства единой России выступает трансцендентный корпус суверена (впрочем, не признающего себя таковым открыто).

Трансценденция суверенного тела — это разом и производное, и основа режима телохранения. Примечательно, что традиционная структура суверенности, описанная Канторовичем в его классическом труде «Два тела короля» [12], оказывается в случае Путина перевёрнутой. У традиционного суверена было как бы два тела: одно — бренное, земное, смертное — зато реальное; другое — символическое и нетленное, являющее собой как бы воплощение самой власти, славы и «достоинства». Второе тело не гниёт — именно поэтому «король не умирает никогда». В случае же Путина, напротив, его истинным, сакральным, сокрытым за немыслимыми слоями защиты телом оказывается как раз тело реальное. Второе же тело, символическое или медийное, окружает реальное наподобие оболочки (постановочные или генеративные видео, гипотетические двойники, благодаря которым реальное тело может находиться в то же самое время в другом месте и т. п.). Таким образом, путинский режим — не столько реставрация традиционных структур суверенности, сколько их инверсия. Поэтому и Путин — не царь и даже не фюрер, но корпус.

Символическое функционально подчинено трансцендентному телу — оно также его охраняет. Внешняя символическая оболочка, которую можно также назвать «душой», остаётся при этом делом техники, чем-то фабрикуемым. «Душа» — это «контент», не более. Тело же до сих пор технически не воспроизводимо (эта-вот — любая, любимая экзистенция, Владимир Владимирович). «Душа» — это медиа с их бесконечной постправдой. «Всей правды мы не знаем», потому что она — трансцендентное тело (впрочем, и знать там особо нечего). С другой стороны, и поныне весьма актуальное мандельштамовское «мы живём, под собою не чуя страны» означает, что тела-то у нас и нет (поскольку оно — это суверенная трансценденция). Путин — это не воплощение «души народа» (как представляла Гитлера наци-пропаганда), но воплощение отсутствия у народа тела — тело, украденное у народа (фантомного, фактически отсутствующего народа как «носителя суверенитета и единственного источника власти», который осуществляет свою власть «непосредственно», и т. д. [13]).

Стало быть, именно реальное тело и превращается во что-то недостижимое, и в перспективе — неумирающее, вечно длящее собственное настоящее. Трансцендентный корпус диктатора становится этаким «нетрупом» (если воспользоваться выражением из лексикона ленинградского некрореализма), точнее сказать — упырём, вампиром. Вампир — это нежить, но, в отличие от «пролетарского» зомби как восставшего и неумирающего мертвеца, вампир становится нежитью уже при жизни. При этом он обладает «бессмертием» как вечно продолжающимся, будто бы застывшим настоящим (вампир практически не стареет). И всё это подпитывается за счёт крови других (легендарные кровавые ванны Батори вполне сопоставимы с путинским купанием в маральей крови).

Жизнь в режиме охранения приобретает характер нежити, что как бы сообщает ей дополнительную степень защиты (неживого кощея нельзя просто так убить). Охранение производит нежить, но и обратно: нежить производит забор-катехон.

6. Трансценденция и война

Выстроенная вокруг трансцендентного тела диктатора система предполагает постоянные репрессии и постоянную войну. Пока Путин будет у власти, ни то, ни другое не прекратится в целом — измениться могут только детали. Так, например, после захвата Крыма и первой активной фазы войны на востоке Украины Российская Федерация переключилась на Сирию (официально «специальные задачи на территории Сирийской Арабской Республики», 2015-24, с активной фазой до 2017), далее последовали какие-то мутные африканские дела, не имеющие даже «специального» наименования (с 2017 всё это было связано с деятельностью ЧВК «Вагнер», а в 2023 превратилось в «Африканский корпус» Минобороны, задачи коего формулируются не иначе как «охрана российских военных и экономических интересов»). В 2022 РФ снова вернулась к Украине, начав уже полномасштабное вторжение в соседнюю и «братскую» страну («спецоперацию» по «денацификации»). Возможно, в ближайшем будущем фокус сместится на страны Балтии (кто знает). Российской Федерации нужно постоянно поддерживать эту фоновую, периферийную войну — победа как таковая уже не столь важна. Кажется, что даже империалистический захват ресурсов не играет здесь главенствующей роли — именно поэтому «СВО» выглядит скорее как их уничтожение. Периферийные войны для «катехона» являют собой, прежде всего, экспорт хаоса вовне (по выражению Владислава Суркова [14]).

Аналогично войнам и репрессии не остановятся после того, как всякая символическая оппозиция будет раздавлена. Это, конечно, ещё вопрос, может ли она быть раздавлена абсолютно — нет ли также и у неё «души» как способности воспроизводиться. Тем не менее, даже если мы допустим, что никакой оппозиции больше нет, это ещё не будет означать конец репрессий.

Такова система: трансцендентность одного тела достижима лишь за счёт расходования и уничтожения тел других. Как отмечал Клаузевиц, исток и основа любой войны — это оборона [15]. Нападающий хочет мира, обороняющийся хочет войны [16]. Режим телохранения — это режим перманентной обороны, ощетинившийся катехон. Именно поэтому война и репрессии являются его структурно необходимыми элементами. Трансцендентность корпуса запускает чудовищную некрополитическую машину, которая в итоге становится от самого этого корпуса неотличимой. Война и репрессии — средства поддержания трансцендентности суверенного тела, а также его безопасности. Людей убивают ради безопасности. Украинцы расплачиваются своими жизнями за безопасность Путина. Идущие в мясной штурм россияне делают это ради сохранения трансценденции суверенного тела. Парадоксальным образом, периферийная (и перманентная) война образует последний, максимально внешний слой защиты корпуса диктатора. А беспрецедентная безопасность суверенного тела означает лишь повсеместную и тотальную небезопасность для всех остальных, и, главное — в целом.

7. Имманентность «души»

Грегуар Шамаю в своей книге о войне дронов называет такую войну скорее охотой, чем собственно войной — именно потому, что тело оператора дрона также находится на безопасном расстоянии [17]. В каком-то смысле, оно «трансцендентно» — во всяком случае, недосягаемо для ответных действий тех, кто оказываются его жертвами. Положение трансцендентного корпуса диктатора отчасти сопоставимо с положением оператора дрона, поскольку предполагают аналогичную одностороннюю трансценденцию его корпуса по отношению ко всем остальным.

Трансцендентное тело — вампир, паразит, хищник. Хищник — потому что «живёт за счёт смерти других» [18] (к этому его понуждает его трансценденция). Точнее, что-то промежуточное между хищником и паразитом, потому что «классический» хищник во время охоты также рискует быть раненым или даже убитым. Подобно паразиту, суверенное тело не рискует — во всяком случае, прямо. Но в чём же заключается его паразитизм, если «классический» случай паразитизма предполагает как раз таки то, что одно тело имманентно другому?

Кощеева игла, аналог «второго тела» суверена из русской сказки, есть что-то внешнее по отношению к телу самого Кощея, но имманентное другим телам (игла спрятана в яйце, спрятанном внутри утки, и т. д.). Так и здесь — паразитизм суверенного тела означает имманентность его «души»: имманентность власти (в дисперсном, фукодианском смысле), имманентность контроля. Имманентность «души» диктатора — прямое следствие трансценденции его тела.

Если «душу» понимать в аристотелевском ключе, как энтелехию тела, т. е. его целесообразную жизнедеятельность, то «душа» корпуса диктатора — это поддержание его трансцендентности. Стоит ли говорить о том, что фактически все государственные институты, культура и даже оппозиция только этим и занимаются. Так что кажется риторическим вопрос о том, умрёт ли эта ставшая имманентной россиянам путинская «душа» весте со смертью его тела.

Трансценденция суверенного тела запускает не только чудовищную некрополитику экспорта хаоса, но также и своего рода биополитическую психологию (в старинном смысле метафизики «души»). Неважно, как вы лично относитесь к Путину — за четверть века вождь с его чертами и ужимками уже успел обосноваться у вас внутри, даже если вы изо всех сил это игнорируете. «Душа» режима, вращающегося вокруг трансценденции тела, фабрикуется как коллективное бессознательное. Прекрасной, но оттого не менее гротескной иллюстрацией имманентности этой «души» оказывается пресловутая «имперскость» россиян, носителями которой они якобы в любом случае являются — только потому, что они россияне — потому, что у них такая культура, история, «ментальность» — потому, что они говорят на «имперском» языке — даже если они ещё дети.

Однако если трансцендентность тела диктатора означает имманентность его «души», то, стало быть, такие традиционно  относимые к суверенной «душе» факторы, как политическая воля или политическое решение, уже ничего не значат.

8. Бессубъектность тела

Казалось бы, раз всё зависит от одного-единственного человека, официально «главнокомандующего», то он может просто-напросто скомандовать — и всё прекратится (по крайней мере, закончится хотя бы война). Тем не менее, сложившаяся ситуация, в которой Путину остаётся пожелать только сдохнуть, не предполагает и этой возможности. Он не одумается и не остановится — это исключено. Но почему? Стоит полагать, что причина вовсе не в особенностях его психики (у неё, кажется, нет каких-то выдающихся особенностей), но также и не в его биографии, не в его чекистском «менталитете», не в его так или иначе понимаемой «сущности». Проблема вовсе не в его так называемой «душе» — проблема в его теле. Однако также не в силу тех или иных спецификаций этого тела (возраст 73 года, рост 170 см и т. д.), а потому, что это — суверенное тело, и формой его суверенности является трансцендентность. Иначе говоря, проблема носит структурный биополитический характер.

Рискнём предположить, что от воли суверена в ситуации трансценденции его тела зависят, по большому счёту, только тактические нюансы, политическое лавирование в настоящем (скажем, решение, где вести войну — в Сирии, Украине, Балтии, где-нибудь ещё? но воевать или не воевать — такой вопрос даже не ставится [19]). Политика путинизма, несмотря на все разговоры о «многоходовочках» — это преимущественно тактика при отсутствии осмысленной стратегии. В общем же и целом в выстроенной вокруг корпуса системе воля диктатора уже мало что решает — подобно тому, как он не волен приказать себе не дышать, или своему сердцу — остановиться. Пресловутая «политическая воля» становится функцией суверенного тела.

Это не означает, конечно, что сам Путин — просто какая-то невменяемая деталь собственного биополитического корпуса. Несмотря на то, что воля диктатора ключевой роли в этой ситуации не играет, связь его интереса с трансцендентным корпусом носит корпоративный характер — иначе говоря, аналогична соотношению частного бизнес-интереса и безличного «интереса государства» в структуре госкорпорации.

Переубедить Путина нельзя: предполагаемая процессом переубеждения ситуация диалога исключена, потому что с трансцендентным телом находиться в диалоге невозможно. Такая ситуация оказывается невозможной даже в случае встречи с другими суверенными телами (как, например, с Трампом, которого Путин — не без оснований — держит за идиота). Взаимное «признание» на уровне этих тел похоже скорее на взаимное уничтожение.

Да, сам Путин принимает одно за другим откровенно глупые, катастрофические решения — и вся система задним числом под них подстраивается, как будто так и должно было быть, как будто таков ход вещей. Однако ни одно из этих решений он не может признать до конца своим. «Мною принято решение о проведении специальной военной операции» звучит здесь скорее как исключение [20]. И то сам этот политико-лингвистический перформатив тотчас же тонет в бюрократизмах: война не называется войной, а изъявление политической воли обретает форму пассивного залога («мною было принято решение…» — как будто оно созрело где-то вне путинской головы, ему же осталось это решение только ратифицировать). И, как происходит со всеми подобными признаниями, впоследствии оно затушёвывается многочисленными оправданиями в духе «это не мы начали, это они нас вынудили». И в этих бесконечных самооправданиях суверен и окружающий его говорящий медиа-слой его «души» демонстрируют всю возможную изворотливость пассивного интеллекта.

Пассивность этого интеллекта, нерешительность и, в каком-то смысле, безволие Путина будто бы только подчёркивают трансцендентность его корпуса. А трансценденция тела как решающий политический фактор, в свою очередь, позволяет диктатору ускользать от ответственности. Национальный лидер просто кувыркается в стихии историко-политической невменяемости, поскольку его трансцендентное тело трансцендентно и по отношению к нему самому. Вот ещё одна инверсия «классической», на этот раз — шмиттовской — теории суверенности [21]: Путин — это суверен, так и не объявивший чрезвычайного положения, хотя всё его правление — это фактическое чрезвычайное положение, растянувшееся уже на четверть столетия (начиная со взрывов жилых домов в 1999, способствовавших его утверждению во власти). Полномасштабная война в Украине даже по истечении четырёх лет, превзойдя по длительности Великую отечественную, при этом не перестаёт стыдливо именоваться «спецоперацией».

Жорж Батай в своём исследовании суверенности говорил о том, что суверенность совпадает с субъективностью. Подданные по отношению к «классическому» суверену выступают как объекты по отношению к субъекту [22]. Трансцендентное тело же не совпадает с субъектом. Все остальные при этом сохраняют объектный статус «расходной жизни», за счёт которой суверенное тело вампирически поддерживает собственную безопасность. Однако суверенность самого этого тела оказывается скорее бессубъектной. То есть, в случае путинизма мы получаем этакий абсолютизм, только вывернутый наизнанку.

9. Нечеловеческая надежда

Однако воли как возможности свободного действования недостаёт не только диктатору, но и его противникам. «Чтоб-он-сдох» — это также и признание собственного бессилия, ведь конец войне и репрессиям наступит не в силу наших собственных действий, а просто в силу того, что диктатор умрёт. Однако бессубъектность корпуса, его «афаллический и акефалический» характер (пользуясь выражением Нанси [23]) всё-таки даёт некоторую парадоксальную надежду.

Если вне корпуса диктатора ни действие, ни отказ от действия больше не являются достаточно эффективными, то фокус борьбы начинает смещаться как бы внутрь самого этого тела. Ставка начинает делаться на неотвратимые, имперсональные и, по большому счёту, нечеловеческие процессы старения и распада.

Однако и со стороны самого диктатора, самой системы, вращающейся вокруг его тела, на противостояние этим процессам уже брошены колоссальные ресурсы. Помимо бункеров и резиденций, суверенный корпус обрастает также медицинской инфраструктурой, о которой мы знаем ещё меньше, чем о дворцах (вспомним легендарный заграничный чемоданчик для сбора кала).

Отметим также, что свои современные очертания режим телохранения обрёл, пожалуй, как раз во время эпидемии ковида (вспомним бесконечный стол для встреч: социальное дистанцирование очевидно способствовало закреплению трансценденции суверенного тела). Но если говорить об исторической генеалогии этой политической системы, вращающейся вокруг трансценденции физического тела, то истоки её, конечно, в раннем Советском Союзе с его радикальным техническим материализмом (космизм, фабрикация бессмертия, нетленное тело Ленина в мавзолее, особая забота о теле Сталина и т. д.). Также и крушение СССР во многом началось с поражения на фронте тела. Фактически, начало «эпохе пышных похорон» было положено несчастным случаем с Брежневым во время посещения им Ташкентского авиазавода в 1982. Но, опять же, подобная случайность в пору дряхлеющего Союза носила скорее структурный характер (технический материализм дал сбой).

Путинский режим телохранения — во многом постсоветское явление, прямой наследник советской инфраструктуры и традиций охранения государственных тел. У этого режима долгая история, но он приобрёл свою гротескно-кристаллическую форму именно за счёт современных технических средств наблюдения и контроля. Стоит также отметить, что режим телохранения — именно в силу соответствия современной стадии технической оснащённости — проецируем и на другие авторитарные или стремящиеся к авторитарности режимы, будь то диктатура аятолл в Иране, будь то правление Трампа (затеявшего масштабную реновацию бункера прямо под Белым домом, доставшегося ему как наследие времён Холодной войны).

На встрече Путина с Си Цзиньпином 3 сентября 2025 (обставленной как встреча равных, суверена с сувереном — но, как и все подобные встречи, никаким диалогом по сути не являвшейся) лидеры мировых держав в частном порядке говорили о технически обеспеченном долголетии, чуть ли не бессмертии — что случайным образом попало на запись трансляции военного парада [24]. Как бы то ни было, эти высказывания о смерти и конечности выглядят всё ещё как попытка заклясть неизбежное, и через это заклинание поставить его неизбежность под вопрос.

10. Суверенная некробиоэтика

Насколько этично желать смерти диктатора? Эта проблема может показаться сейчас праздной, однако до конца пустой она не является. Пожалуй, она заслуживает отдельного рассмотрения, и в рамках этого текста на данный вопрос вряд ли получится дать исчерпывающий ответ. Тем не менее, какие-то концептуальные линии могут быть намечены и здесь.

Эмманюэль Левинас, один из выдающихся этических мыслителей ХХ в., попытался создать радикальную версию этики, в основе которой лежит не правило и не норма, а инаковость Другого, выраженная в лице [25]. Насилие совершается всегда против инаковости, и, по выражению Жака Деррида, интерпретирующего Левинаса, целит всегда в лицо [26]. Однако палач и насильник, по словам Левинаса, утрачивают лицо [27]: само насилие лица не имеет (с какой-то даже наивной непосредственностью это этико-онтологическое обстоятельство демонстрируют «силовики», скрывающие под масками свои лица). Это значит, что палач и насильник всё ещё могут оставаться в рамках действия некоей этики норм (а также в рамках действия юридических норм), но при этом они перестают быть другими (но может ли кто бы то ни было до конца перестать быть другим?).

Трансценденция тела ставит диктатора как бы вне этики. Прежде всего, с точки зрения самого диктатора — который, вовлекаясь в тактические игры реалполитики, становится «по ту сторону добра и зла» (в т. ч. и «по ту сторону» всякой моральной ответственности). Однако и с внешней стороны диктатор перестаёт быть тем другим, с которым можно поддерживать этическую связь. Он вообще перестаёт быть другим: благодаря трансценденции его тела его «душа» становится имманентной («большой брат» следит за тобой изнутри). Путинизм, если воспользоваться ещё одной классической формулировкой (на этот раз — Николая Кузанского [28]) — это «не-иное», всегда уже имманентная паразитическая форма. «Умирают всегда другие, никогда я» [29], — заклинает диктатор смерть. Вампир и есть это неумирающее «я», вампир не является другим, это — паразитарная субъективность.

В режиме телохранения этика инструментализируется, превращаясь в идеологическое обслуживание обороны и безопасности суверенного корпуса. «Могли бы просто сдохнуть — а так сразу в рай» [30]; «могли бы бессмысленно жить — а так умрут, как герои» [31], — вещает тело. «Отдать жизнь за други своя», — подключаются к идеологическому обслуживанию православные проповедники. Однако «други своя» другими здесь уже не являются, поскольку весь этот обмен предполагает лишь следующее: пожертвуйте своими телами в обмен на мою «душу» (которая вам и так уже имманентна).

Во всех подобных инструментализациях этики звучат множественные и странные отголоски парадоксальной христианской максимы: кто желает душу свою сберечь, тот её потеряет, кто потеряет её (ради меня), тот её обретёт [32]. Желает ли диктатор сберечь свою «душу» — или он давно уже обменял её на трансцендентность корпуса?

Однако, если трансценденция  суверенного тела и ставит его вне человеческой этики или же этики, центрированной на другом, то от этого оно ещё не перестаёт находиться в поле действия некоей биоэтики, или даже некроэтики (пользуясь выражением того же Шамаю [33]). Это парадоксальная этика без другого, этика жизни, отменяющей смерть — и в силу этого становящейся с ней неразличимой — этика жизнесмерти, или же смертежизни.

Впрочем, на первый взгляд, биоэтика трансцендентного тела есть чистая позитивность: самосохранение поставлено во главу угла. Это самосохранение и вместе с тем охранение вообще хорошо выражается классической категорией conatus — упорствования в бытии. Conatus — это, прежде всего, онтологическая инерция — следование некоторому начальному импульсу, исток которого может быть уже утерян — или же его вовсе и не было никогда (именно таков миф о «традиции»). Но conatus это также и застревание, торможение, увязание в бытии [34] (так называемая «онтологическая укоренённость»). Conatus — это фатальная неспособность субъекта выйти за пределы собственной экзистенции, и, в конце концов, паразитирование на собственной экзистенции. Вместе с тем, conatus есть характерная черта «существования назло» — а потому, возможно, и многочисленные заклятия и пожелания сдохнуть составляют для суверенного корпуса лишь ещё один, парадоксальный и негативный слой внешней защиты («Не дождётесь!»).

Однако не поражена ли негативностью — всегда уже — и сама упорствующая в бытии экзистенция? Не гнездится ли и в этом не-ином (всегда уже) что-то иное? Разве не об этом «жале во плоти» как раз и свидетельствует парадоксальная христианская максима о сохранении и потере души, которую инструментализирует режим безопасности суверенного тела? Фрейдовская теория влечения к смерти [35] также рассматривает самосохранение как форму этого влечения — импульса вернуться в исходное состояние неорганической «жизни», которая со смертью неразличима. Стремление сохранить корпус, маниакальное охранительство вовсе не исключает движения к смерти — некоторой некро-интенции или даже желания не быть. Трансценденция суверенного тела, упекающая его по ту сторону всякого прикосновения, делает его жизнь подобной существованию нежити, тогда как единственной максимой некробиоэтики корпуса становится «отныне и присно и во веки веков — конец».

11. Пыточная

Структурный элемент режима телохранения — это систематическое насилие. С максимальной непосредственностью это выражается в пытках. В Российской Федерации они применяются широко, повсеместно, обыденно: в отделениях полиции, в СИЗО, колониях и тюрьмах, в медицинских учреждениях разной степени закрытости, в практиках ФСБ, в армии — как в тылу, так и на фронте. Пытки — то, с чем практически неизбежно сталкиваются украинские пленные в РФ, как военные, так и гражданские. В последнее время интернет заполонили видео с «наказаниями», которыми подвергают солдат в зоне «СВО»: тела, примотанные скотчем к деревьям в самых немыслимых позах, выставленные на мороз, раздетые и трясущиеся; тела инвалидов из «калич-полков», не желающих идти в «мясной штурм», обмотанные скотчем чуть ли не целиком и низведённые тем самым до червеобразного состояния, и т. д. Истязаниям их подвергают свои же сослуживцы, проявляя изрядную садистскую изобретательность. Есть какая-то адская объективная ирония в том, что слово «обнуление», изначально получившее широкое хождение из-за обнуления президентских сроков (благодаря поправкам к Конституции, укрепившим трансцендентность суверенного тела), впоследствии стало использоваться для обозначения расправ и внесудебных казней в серой зоне «боевого соприкосновения» (сначала в обиходе «ЧВК Вагнер», затем — в армии РФ). Всё это лишний раз демонстрирует, что насилие есть буквально оборотная сторона охранения: суверенное тело, фактически неприкасаемое, окружает себя зонами и участками «соприкосновения», представляющего собой прямое насилие и пытки.

Пытки в РФ регулярны, рутинны, и, шокирующим образом, как-то бессмысленны. Их оправдания через что-то другое оказываются несостоятельными и излишними. Скажем, пытки могут иметь какой-то практический мотив — например, выбить нужные показания, дознаться до «правды». Но даже если человек не скрывает своего участия в содеянном, к нему всё равно применяются пытки (как, например, в случае с анархистом Русланом Сидики). Причём пытать начинают сразу же, до и помимо всякого «дознания», «для профилактики». Пытка не служит средством разыскания истины — она сама и оказывается той истиной, которую хотят воспроизвести. Пытки могут использоваться для унижения, для того, чтобы морально раздавить человека, свести его к «голой жизни». Этот момент унижения — неотъемлемая составляющая пытки как таковой. Но даже унижение в случае практикуемых в РФ пыток как будто бы не является ведущим мотивом (если, конечно, такой мотив вообще возможно представить как внешний по отношению к самой пытке). Моральное превосходство врагов и противников вообще мало заботит режим телохранения — ибо он сам давно уже вышел «по ту сторону» этики «достоинства», переместившись в область биополитической некроэтики. Для режима, в недрах которого — дряхлеющее тело, «душа» которого — производное жизни суверена, — основным способом «самовыражения» будет телесный эффект [36] (пытать электричеством, насиловать шваброй, пилить зубы напильником и т. д.).

Связь пытки и истины в русском языке закреплена даже этимологически: слово «подлинный» происходит от «подлинника» — специального длинного шеста, который использовали в порядке дознания «правды». Современную российскую политику с её непрерывной ложью и медиа-фабрикацией «постправды» часто характеризуют как «постмодернистскую». Постмодернизм с его релятивизацией истин — это, если внезапно воспользоваться выражением Андрея Вознесенского, «ностальгия по настоящему», нехватка чего-то безусловно «реального». Однако режим телохранения производит своё реальное даже с избытком — с одной стороны, в виде трансценденции неприкасаемого тела, с другой стороны — в виде зон насильственного соприкосновения. И эти стороны соотносятся почти как в старой доброй гегелевской диалектике: истина суверенного тела — это пытка.

++++
[1] В переводе на русский: «Сегодня мечта у всех нас одна. И желание мы загадываем одно на всех. “Чтоб он сдох”, — скажет каждый про себя».

[2] «”чтоб ты сдох” — поёт река
“чтоб ты сдох” — бежит строка
её выложили в небе
золотые облака»

[3] 15 лет спустя, в начале 2025 наличие подобных ожиданий в обществе внезапно признал и сам Лукашенко: «…беглые и прочие ждут, когда сдохнет президент: “Вот помрёт, голос у него не тот, тяжело ему говорить”. Да не дождётесь».

А в 2020 на проправительственном митинге в Минске он заявил, что не отдаст «красавицу-страну» даже после смерти: «Если кто-то хочет отдать страну, даже когда я буду мёртвым, я не позволю вам».

[4] Так, по заявлениям Минобороны РФ, «возмездием» за эту якобы имевшую место атаку на резиденцию любимого главнокомандующего стал удар по гражданской инфраструктуре Украины 9 января 2026, в ходе которого РФ применила 242 дрона, 13 баллистических ракет, 22 крылатых ракеты (по данным украинской стороны), а также сверхзвуковую ракету «Орешник» (по заявлениям самой РФ). Это стоило жизни 4 людям в Киеве, 25 человек были ранены, около 500 тысяч остались без электроснабжения.

[5] Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа. М.: «Наука», 2000. С. 93–95 (IV. Истина достоверности себя самого).

[6] Статья 3.1: «Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является её многонациональный народ». В дополнение к этой давно уже кажущейся чисто ритуальной формулировке можно вспомнить знаменитые путинские слова: «Я лакец, я дагестанец, я чеченец, ингуш, русский, татарин, еврей, мордвин, осетин». Суверенный корпус воплощает и поглощает «многонациональный народ» в себе.

[7] Сергей Смирнов. Хронология покушений на Путина. «Ведомости» (27 февраля 2012), https://www.vedomosti.ru/politics/articles/2012/02/27/hronologiya_pokushenij_na_putina.

[8]. «Все революции, ниспровергавшие режим, были частью бунта, который был мотивирован суверенностью, заключённой в феодальном обществе» (Жорж Батай. Суверенность // Жорж Батай. «Прóклятая часть»: Сакральная социология. М.: Ладомир, 2006. С. 372).

[9]. Andrei Soldatov and Michael Rochlitz. The Siloviki in Russian Politics // The New Autocracy: Information, Politics, and Policy in Putin’s Russia. Brookings Institution Press, 2018. pp. 83–108.

[10]. Указ Президента РФ от 30.12.2025 N 1007 «О проведении специальных сборов граждан Российской Федерации, пребывающих в мобилизационном людском резерве Вооруженных Сил Российской Федерации», https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_523515/.

[11]. Александр Кушнир. Он допрыгается! Две главы из книги «Сергей Курехин. Безумная механика русского рока» // Colta, 8 июля 2013, http://archives.colta.ru/docs/27021

[12] Эрнст Канторович. Два тела короля. М.: Изд-во Института Гайдара, 2013. 752 с.

[13] Статья 3 Конституции РФ, https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_28399/249eba46b69e162f87771713b6e37fb0780f2c40/.

[14]. «Экспорт хаоса дело не новое… Все империи делают это» (Владислав Сурков. Куда делся хаос? Распаковка стабильности // Актуальные комментарии, 20 ноября 2021, https://actualcomment.ru/kuda-delsya-khaos-raspakovka-stabilnosti-2111201336.html)

[15] Карл фон Клаузевиц. О войне. М.: Госвоениздат, 1934. С. 306.

[16] Эту формулу вычитывает у Клаузевица Жирар (См. Рене Жирар. Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шартром. М.: Издательство ББИ, 2019. С. 35).

[17] «неконвенциональная разновидность государственного насилия, сочетающая в себе отдельные черты войны и полицейской операции, не являясь в точности ни одной из них и обретая своё концептуальное и практическое единство в виде милитаризованной охоты на человека» (Грегуар Шамаю. Теория дрона. М.: Ад Маргинем Пресс, Музей современного искусства «Гараж», 2020. С. 41).

[18] Гераклит: «Бессмертные смертны, смертные бессмертны, одни живут за счёт смерти других, за счёт жизни других умирают» [62 DK] (Фрагменты ранних греческих философов. М.: Наука, 1989. С. 215).

[19] 14 февраля 2026, выступая на Мюнхенской конференции по безопасности, Зеленский назвал Путина «рабом войны»: «он может считать себя царём, но он — раб этой войны», https://www.youtube.com/watch?v=Pcbvwp5FM44

[20] Обращение Президента Российской Федерации, 24 февраля 2022 года, http://kremlin.ru/events/president/news/67843

[21] Карл Шмитт. Политическая теология. М.: «КАНОН-пресс-Ц», 2000. 336 с.

[22] Жорж Батай. Суверенность // Жорж Батай. «Прóклятая часть»: Сакральная социология. М.: Ладомир, 2006. С. 342-344.

[23]. Жан-Люк Нанси. Corpus. М.: Ad Marginem, 1999. С. 35.

[24] Остаётся добавить, что встреча лидеров проходила в рамках ШОС (Шанхайская организация сотрудничества), что в беларусском контексте, как мы помним, означает, прежде всего, «шоб он сдох».

[25] Эмманюэль Левинас. Избранное. Тотальность и Бесконечное. М.; СПб.: Университетская книга, 2000. С. 66–291.

[26] «В каком-то смысле убийство всегда метит в лицо, но никогда в него не попадает» (Жак Деррида. Письмо и различие. СПб: Академический проект, 2000. С. 131).

[27] «если «палач» — это тот, кто угрожает ближнему и в этом смысле призывает к насилию, то он не имеет Лица» (Эмманюэль Левинас. Избранное. Тотальность и Бесконечное. М.; СПб.: Университетская книга, 2000. С. 357).

[28] Николай Кузанский. Сочинения в 2-х т. Т.2. М.: Мысль, 1980. С. 183–247.

[29] Морис Бланшо. Пространство литературы. М.: Логос, 2002. С. 245–246.

[30] «Суть ядерной доктрины России в том, что агрессор должен знать, что возмездие неизбежно, что он будет уничтожен. А мы — жертвы агрессии, и мы как мученики попадём в рай, а они просто сдохнут, потому что даже раскаяться не успеют» (Владимир Путин на XV заседании Международного дискуссионного клуба «Валдай» 18 октября 2018).

[31] «Мы все когда-нибудь из этого мира все уйдём. Это неизбежно. Вопрос в том, как мы жили. Некоторые ведь живут или не живут, непонятно. И как уходят? От водки или ещё от чего-то. А потом ушли, и жили или не жили — незаметно. А ваш сын жил. И его цель достигнута. Это значит, что он из жизни не зря ушёл» (Владимир Путин на встрече с матерями российских военных, участвующих в «СВО», 25 ноября 2022).

[32] Лк. 9:24, Мф. 16:25, Мк. 8:35.

[33] Грегуар Шамаю. Теория дрона. М.: Ад Маргинем Пресс, Музей современного искусства «Гараж», 2020. С. 176.

[34] Для Левинаса увязание в собственном существовании — характерная черта экзистенции, которую он трактует в целом как «Тождественное» (т.е. не-иное). См., например: Эмманюэль Левинас. Время и Другой. Гуманизм другого человека. СПб.: НОУ Высшая религиозно-философская школа, 1999. С. 43–44.

[35] Зигмунд Фрейд. По ту сторону принципа удовольствия. М.: Прогресс, 1992. 569 с.

[36] Ироническим образом, вполне в духе делезианской логики смысла (см. Жиль Делёз. Логика смысла. М.: Академический Проект, 2011. 472 с.).