Новый материал проекта Atlas — личный текст анонимной казахской исследовательницы о жизни в Москве, опыте «не-русскости» и столкновении с расизацией и биополитическими режимами контроля в России. Текст фиксирует производство «иностранного» субъекта, внутреннюю колониальность и формы самоощущения, возникающие в условиях бюрократического и символического контроля. От дейтинга до миграционного центра в Сахарово — как власть артикулируется через тело, язык и инфраструктуры повседневности.

МК

Текст написан в марте 2022 

Впервые я приехала в Москву в 2008 году. Подруга, с которой по работе мы познакомились в Италии, оказалась москвичка. «Слушай, что ты делаешь на новогодние праздники? Приезжай, я тебе устроила интервью». Собеседование было в рекламном агентстве моей мечты, куда я не попала, но успела влюбиться в город. Я вернулась в Москву, чтобы остаться, в день выборов президента Медведева. Работу нашла за две недели, но полтора месяца жила в хостеле, так как не могла найти квартиру. Устав объяснять людям по телефону, что да, я из Казахстана, но (!) работаю на BMW и получаю зарплату чуть ли ни в евро, я наняла риелтора. В итоге я нашла квартиру на Белорусской, в 10 минутах ходьбы от офиса на Маяковской. Год я ходила туда-сюда, скучала на работе с переводами слоганов, открыла для себя новую драму, прописалась в театре.док и Театре Практика. Когда грянул экономический кризис, я была на Гоа и поняла, что свет клином на Москве не сошелся. Уехала с депрессией и десятью лишними килограммами.   

В третий раз я была в Москве, кажется, просто так в 2012. Я остановилась у друга в любимом хостеле. Ходила в Политех на творческие встречи с поэтессой Верой Полозковой и писательницей Татьяной Толстой. Тогда она рассказывала, что всю классную литературу в совке вывозили в Центральную Азию из-за цензуры. С подругами из Иркутска, с которыми я познакомилась в хостеле, мы ошивались в Столешниковом переулке, где-то там был книжный, где мы искали печатный журнал «Квир». Тогда же я открыла для себя стихи Веры Павловой, а в хостеле познакомилась с Лидой Юсуповой — мой друг-писатель из Алматы порекомендовал ей там остановиться.  

Снова я вернулась в Москву в 2014. Крым уже был их, а я поступила на экспериментальную международную образовательную программу. Это был совсем другой опыт, я оказалась в тусовке иностранных студентов. Я долго не могла понять, почему меня взяли, но глядя на фото нашего набора, подумала, что для diversity — я была единственная не-европейка. После учебы была эмоционально изнуряющая работа. Чтобы отвлечься от нее и просто следуя тренду, я завела тиндер. О, здравствуй новый мир свиданий с латиноамериканцами, турками, греками! Через пары месяцев свайпинга я поняла, что у меня нет ни одного мэтча с русскими мужчинами. Я переживала. Я видела какой популярностью пользуются у иностранцев «русские» девушки, как мои знакомые иностранцы сходят по ним с ума. Я завидовала и осознавала свою не-русскость. Еще я хотела замэтчится с «местным» парнем, так как все иностранцы обычно были проездом, а «если я буду встречаться с местным, то и отношения продлятся дольше». Я сделала анонимный профиль и посыпала его легкой бдсм тематикой. С мэтчами стало повеселей, но как только я присылала свою реальную фотографию, все общение прекращалось. 

Хотя, я вру про русских мужчин. Были мэтчи, из которых я узнала, что я азиатка. Эти люди так и писали мне: «ммм, ты азиатка, это так экзотично, я люблю азиаток, всяких буряток, калмычек, так, классно, что ты казашка». Был один русский, который рассказал про свое путешествие на машине до Читы, и как он мэтчился по дороге с разными местными женщинами, и что они все были «такие классные, веселые, безбашенные». Я казалась себе скучной. Я казалась себе странной. Азиатка. Я сама экзотизировала «азиаток», потому что я не казалась себе таковой. Кто это, азиатка? Я вспоминала фотографии Араки, которые я тайно обожала. Черные влажные волосы, полуприкрытые полные обещания опасности глаза, кимоно на голое тело, нежные целомудренные носочки, белая кожа, и черные лобковые волосы, к которым тянется жадная зубастая пасть пластиковой годзиллы. Мифическая, недоступная, полная тайн, извращенная фантазия. Я посмотрела на себя в зеркало. У меня нет манящих глаз, у меня более смуглая кожа, большой круглый нос, узкие, ничего не обещающие губы. Паззл не складывался. Я свайпила любителей азиаток влево. Вопрос расы вдруг стал для меня очевидным. Точно так же, как одни искали встреч с «азиатками», другие их избегали. Ведь, наверное, не очень понятно, что ждать от человека другой культуры, а секс, а тем более отношения, это такой интимный процесс. Зачем зря стараться узнавать кого-то нового, когда кругом так много женщин с культурным кодом более знакомым и близким. Объяснив себе свою неудачу, я забила на русских мужчин и надежду завести долгосрочные отношения. Через четыре года я уехала учиться в другую страну.

В пятый раз я вернулась в Москву в 2019. В этот раз я подселилась к подруге на Проспекте Вернадского, что казалось мне далеко от центра города, в отличие от станции метро Белорусская. Я тяготилась поездками на метро, хотя ехать до новой работы мне было по прямой 20 минут, без пересадок. Я стыдилась своего дискомфорта, потому что мне все говорили, что я живу в хорошем районе и совсем недалеко от центра.

Я вспоминала, как мои родственники и друзья постоянно спрашивали меня раньше, «не обижают ли меня местные» и «как ты там себя чувствуешь, как «не-русская» в этой Москве»

Я говорила, что хорошо, что никто ко мне не пристает, даже менты не проверяют документы, наверное, потому что я живу и работаю в центре. Как я чувствовала себя сейчас, «не в центре»? Менты по-прежнему не проверяли мои документы, но проверяли документы у множества других «не-русских» людей. Первое время я была без регистрации и каждый раз в ужасе проходила через вход в метро, потому что там было слишком много полицейских, которые останавливали слишком много людей «не славянской» внешности. Они стояли, мужчины и женщины, в своей темной скромной одежде, смотрели на людей в форме, часто снизу вверх, в то время как обычно пара или тройка крупных сбитых мужчин с резиновыми дубинками на поясе крутили в руках цветные паспорта и белые полоски регистрационных листов. В эти моменты я смотрела вперед, чтобы скрыть свой страх и брезгливость одновременно и радовалась, что сегодня я нарядилась в дизайнерское платье и меня нельзя спутать с филиппинкой в сланцах. Я ненавидела себя в этот момент.  

Возвращаясь домой или гуляя по району на выходных, я также понимала, что живу «не в центре». Проезжая часть дворов была заставлена машинами с брендингом Яндекс.Такси, а игровые площадки заполнены кыргызскими мамочками и их детьми. Я называла свои впечатления «маленький Бишкек»: это было одновременно родное и инородное чувство. Контекст «Проспекта Вернадского» не давал мне окончательно расслабиться. В этот же приезд я заметила, как со мной все чаще стали пытаться познакомиться молодые кыргызские мужчины. Я с ужасом отнекивалась и быстро уходила от них, пытаясь понять, почему меня так сильно пугают эти контакты. Я вспомнила, что когда-то давно так и не зашла в чайхону «Айва» у себя на Белорусской, хотя она была на первом этаже моего дома. Меня обложил страх. Я боялась, что окружающие (менты, пассажиры в метро) подумают, что я одна из «них» — трудовая мигрантка с тяжелой судьбой, понаехавшая. С другой стороны, я боялась осуждения со стороны мужчин, что у меня слишком короткая юбка, что я слишком высокомерная, плохо говорю на родном языке. От стыда за собственное благополучие хотелось сбежать куда-то внутрь и никому никогда не показываться. Потом случился карантин, в течение которого я получила грант и уехала учиться в Европу. 

В шестой раз я вернулась в Москву в конце января 2022. Моя подруга из Алматы, которая жила в Москве уже более десяти лет и работала в международной компании сильно заранее стала писать мне про новые правила для «всех иностранцев, работающих в России». Я приехала, чтобы решить свои бюрократические дела и вернуться в Европу, но выяснилось, что мне, как иностранке, чтобы оформить новую визу, нужно было устроиться на работу. А чтобы устроиться на работу, нужно было сдать отпечатки пальцев, кровь на ВИЧ, рентген на туберкулез. Такая процедура (кроме дактилоскопии) существовала еще в 2008 году, но в 2011 ее отменили для стран Таможенного союза. Но в конце 2021 все изменилось, и теперь все иностранцы, кроме белорусов, должны были пройти эту проверку. Было два варианта это сделать: в Москве за шестнадцать тысяч рублей или в миграционном центре в поселке Сахарово в 61 километре от Москвы за тысячу. 

Я узнала о миграционном центре Сахарово в 2021 году из новостей про задержания участников митингов Навального и их заключении в «Центре временного содержания иностранных граждан» (ЦВСИГ). Позже, в Бишкеке, я познакомилась с парнем, которого держали в этом центре для дальнейшей депортации. Я читала репортажи про то, как в камерах на пять человек сидело пятнадцать, и как задержанных отправляли гулять на февральский мороз без курток. Было жутко. Чтобы поехать в Сахарово я морально собиралась три дня.  

Дорога заняла примерно два часа. Сначала нужно было доехать на метро до станции Прокшино, а потом ждать специальный экспресс автобус до миграционного центра. Когда я собралась ехать туда, уже наступил февраль. День был солнечный морозный. Прокшино встретила меня навигацией на узбекском и таджикском языках и утопическим сочетанием заснеженного леса и черно-красной, современной пластиковой архитектуры. Автобус пришел примерно минут через двадцать. Я и несколько парней, чей язык я не понимала, заняли сидячие места. На середине пути я уснула. 

Миграционный центр оказался загороженной территорией под охраной полиции. Большой темно-коричнево-черной толпой меня занесло внутрь. Несколько входов были отмечены вывесками: «Патент», «ВНЖ», «Для высококвалифицированных работников», «Для стран ЕАЭС». И хотя я была из страны Евразийского экономического союза, я прошла к двери высококвалифицированных. В очереди здесь толпились молодые семьи, а за высоким в человеческий рост турникетом я увидела мужчин и женщин предположительно из Индии и Китая. На всякий случай я решила спросить у охранника. 

— Я гражданка Казахстана, мне куда?

—  «Вход Два», для ЕАЭС. 

Ко «Входу Два» была самая многочисленная очередь, которая начиналась примерно у «Входа Три». Я встала в хаотичную вереницу молодых мужчин. У парня справа был красивый зеленый паспорт, но какой страны я не разглядела. Другой мужчина впереди меня был в красной спортивке, на спине которой огромным «славянским» шрифтом было написано «Россия». Минут через пятнадцать меня засосало общим потоком мужчин в здание. 

Внутри центра было темно и многолюдно, тяжело пахло человеческим телом, запахом еды и костра, въевшимся в одежду. Я шла по небольшой веренице холлов, которые напоминали выходы на посадку в аэропортах, где по периметру были окошки и ряды кресел по середине. В этом «терминале» было столько людей, словно все рейсы были отменены еще вчера, а пассажиров забыли расселить по гостиницам. Я прошла к нужной мне зоне. Женщина у входа указала мне на окошко, где мне выдали бумажку со штрикодом и номером. С этой бумажкой мне предстояло прождать в этом загоне три часа. 

К этому моменту я устала и мне очень хотелось, но мест не хватало. Кто-то из мужчин сидел на полу, я же решила нарезать круги по залу. По середине с потолка свисал монитор с меняющимися номерками. Числа доходили до 6 тысяч. Я вспомнила хвалебное описание на сайте центра, что в день Сахарово обслуживает до 10 тысяч человек. Захотелось пить, я протиснулась к аппарату по продаже напитков, по которому стучали ожидающие. 

— Сломался?

— Давно уже. 

«Хорошо, что я взяла с собой бутерброды». Я встала в сторонке и решила их съесть — был уже обед, хотя я выехала из квартиры в девять утра. «Ну и ладно, что нечем запить, — думала я, поедая свой багет с сыром, — зато в туалет не надо будет идти». Я очень боялась, что захочу в туалет, уйду, а в это время высветится моя очередь. Но она не высветилась еще ближайший час. 

В охоте за сидячим местом я стала подробнее рассматривать людей. В основном мужчины лет 20–40, по национальности трудно сказать наверняка, но по ощущениям кыргызы и таджики — первые выглядели роднее, у вторых были более длинные ресницы и кудрявые волосы. Я загляделась на профиль какого-то парня. Он заметил. Я отвела взгляд. 

В толпе было всего несколько женщин, одна была в хиджабе и с маленькой девочкой, которая только-только научилась ходить. Они периодически пропадали из виду, «надеюсь, нашли, где сесть», — думала я. И была всего одна женщина славянской внешности. Я загуглили еще раз какие страны входят в ЕАЭС. «Республика Армения, Республика Беларусь, Республика Казахстан, Кыргызская Республика и Российская Федерация». Похоже, нас всех смешали в один котел. 

Глядя на всех этих людей, я думала, а ведь совсем скоро я снова встречусь с ними в такси, в момент получения доставки с Озона, где-нибудь в административных зданиях, обходя уборщицу или охранника. Я снова встречусь с ними глазами и никого не узнаю.

А еще я думала, что все мои попытки одеваться в дизайнерское и проходить мимо ментов с достоинством никак не отличают меня от присутствующих

Я вспомнила статьи западных академических авторов, описывающих как советская власть определила границы между нами и дала нам названия. Предков этих парней (и моих тоже) «киргизами», предков тех женщин — узбеками, праотцов этих детей — таджиками. Разделила, определила, зафиксировала, задокументировала, классифицировала, чтобы и сегодня выстроить всех здесь в очередь, дать каждому номер и проверить на ВИЧ, туберкулез, снять отпечатки пальцев и сфотографировать. Я зло постила в инстаграм сторис, пока пожилая русская женщина-охранница не остановила меня. Интернет был паршивый. Я пригляделась к женщине. И вот они тоже, работники и работницы этого центра. Где они живут? Как долго занимает дорога у них, чтобы приехать сюда на работу? Сколько они получают? Где они работали раньше? Что они думают про свою работу? Когда им на пенсию? Ощущают ли они, что система точно также насилует их, как насилует нас? 

Я снова решила сделать обход, чтобы найти стул. По дороге меня осенило, что я могу спросить в окошке, может моей очереди сегодня не будет совсем? Я протянула в первое попавшееся окно талончик со штрихкодом: «Простите, я отходила, посмотрите, пожалуйста, моя очередь не прошла?». «Ждите, до вас еще не дошло». 

В момент, когда я решила, что моя очередь все равно не настанет, я увидела свободный стул у одного из окошек. Я села, сложила пуховик на колени. Ноги загудели. Я закрыла глаза и еще острее ощутила тяжелый густой запах людей. «Моя очередь никогда не настанет. Хорошо, что тогда мы будем делать? Посижу еще полчаса». 

Я проснулась с ужасом, думая, что мой номерок уже отразился на экране. Огляделась вокруг. Ничего не изменилось. «Ладно, еще посижу и пойду, напишу жалобу». Я пригляделась к монитору. Горел мой номер. Я моргнула и на всякий случай пошла к указанному окну.  

Мне выдали браслет с QR-кодом, который оказался ключом для входа в коридоры и этажи миграционного центра. Сначала мне нужно было оплатить «услуги»: перевод моего паспорта, услуга снятия отпечатков пальцев и фотографирования, услуга забора крови для анализов, услуга флюорографии. Осуществленный контроль за моим телом обошелся мне в шесть тысяч рублей вместо обещанной тысячи. 

Первым делом я прошла к зоне снятия отпечатка пальцев. До процедуры мне сказали вымыть руки. Так я обнаружила длинную стену умывальников, что напомнило мне арыки омовения перед мечетями. Дальше, молодой русский парень крепкого телосложения отсканировал все мои пальцы и ладонь. От усилия, с которым он давил на мой мизинец, у меня похолодела спина. «Вот я и попалась ментам, от которых так долго шарахалась», — пронеслось в моей голове. 

Дальше на входе в вереницу с кабинетами врачей стоял женский и мужской туалеты. Большой молчаливый мужчина выдавал нам пластиковые стаканчики для мочи. Повесив куртку и сумку на крючок в кабинке, я обнаружила, что никакой туалетной бумаги конечно же нет. В окошке, где принимали мочу, стояла женщина лет шестидесяти и кого-то ругала. Я оставила там свой теплый стаканчик и пошла к дерматовенерологу. 

Венеролог оказался мужчина кавказской национальности лет пятидесяти с плохой дикцией. Спросил меня сколько мне лет и когда замуж. Так как он плохо произносил слова и от неожиданности вопроса, я не сразу его поняла. 

— Когда замуж, говорю. 

— А. Не скоро, — я попыталась вежливо улыбнуться, сдерживая горькую отрыжку. 

— Меня ждешь?

— Что, простите?

— Меня ждешь? Сколько у тебя калым? 

Я посмотрела на него с равной степенью ужаса и как бы признания его шутки. Мужчина распечатал четыре листа, свернул пополам и прошил степлером прямо по середине. На выходе он еще что-то шутил про украинок, которым калым не нужен, но я уже ничего не слышала от желания скорее сбежать. 

Указатели в коридоре повели меня в рентген кабинет. Мой номерок уже горел над входом, поэтому я открыла дверь, чтобы увидеть два голых мужских торса — предыдущие посетители одевались после процедуры. Один из них приглашающе махнул мне головой, но я решила закрыть дверь и подождать. Они вышли, я зашла. В кабинете сидела женщина, было душно. «Раздевайтесь». Я поняла, что раздеваться в «предбаннике» чревато и зашла за рентген аппарат. Бросила на стул куртку, сняла свитер, майку, бюстгальтер. «Проходите». Я зашла внутрь аппарата, понимая, что все равно в этот кабинет в любую минуту могут заглянуть «мужики» из очереди в коридоре. «Ближе становитесь». Я приблизилась к панели для съемки. Забыла, нужно ли прижиматься или достаточно просто стоять очень близко? «Прижмитесь, что вы застыли?». Я представила голые торсы из предбанника и пять тысяч человек из моей очереди, которые уже обнимались сегодня с этой панелью. Я зажмурилась, выдохнула и решила не думать о тяжелом мужском запахе из зала ожидания, о волосах на чужой груди, о ковиде, о котором уже все забыли. Прислонилась голой грудью к холодной пластмассе, она была гладкой, я почувствовала, как мои соски и груди распластались по плоской поверхности. «Не дышите… … … Все, можете одеваться». 

Остальные врачи просто расписались и поставили свои печати в моей медкарте, и через полчаса я была на свободе. На остановке снова была толпа, и когда приехал автобус, все ринулись в него, чтобы занять места. Меня прижало к окну с февральским пейзажем новостроек Новой Москвы. Я думала о своих двух магистерских дипломах зарубежных вузов, последний с отличием, и представляла, как больно, наверное, подтирать зад этими плотными листами с золотыми вензелями. Хорошо, что на мне была тканевая маска, которая быстро впитывала мои слезы. 

Через десять дней я съездила в Сахарово еще раз, получать документы, которые в HR отделе моей новой работы никто даже не спросил. А потом началось военное вторжение России в Украину, и я улетела на родину, где снова почувствовала себя «белым человеком».