Это всё ещё проект по переводу милых сердцу небольших статей из "radical philosophy", в данном случае — (https://www.radicalphilosophy.com/reviews/its-all-in-the-landing). Оригинал статьи представляет из себя рецензию Оскара Тэлбота на книгу Melyana Kay Lamb, Philosophical History of Police Power (London, Bloomsbury Academic, 2024).

После серии крупных про-палестинских протестов 2024 года в Великобритании официальный спикер столичной полиции Мэтт Твист дал интервью для правого исследовательского центра (think tank) "Policy Exchange", в котором признался, что полиция не сработала небезупречно, отвергая при этом наличие у полиции двойных стандартов в отношении конкретных групп при "обеспечении правопорядка". Значительная часть правой (радикально-консервативной) критики полиции основывалась на утверждении наличия у той "двухуровневой системы полицейского администрирования". Под этим подразумевается то, что левым движениям — BLM, эко-активистам или про-палестинцам — позволяется нарушать общественный порядок, в то время как "патриотические" акции подвергаются жестокому полицейскому регулированию. Твист отвергает это, утверждая что фактически существует бесконечное число уровней полицейского администрирования. Эта фраза глубоко засела у меня в голове. Это можно было бы отбросить как пустую болтовню бюрократа, что возвышенно толкует ни о чём; однако — в своей попытке говорить ни о чём — Твист случайно натыкается на точное описание реальной полицейской деятельности. Общепринятая мудрость о полицейской власти как-бы сообщает нам, что демократические органы государственной власти издают законы, а добросовестные госслужащие беспристрастно следуют им в своей нейтральной манере. Однако даже самые ярые фанаты государственного насилия не могут утверждать, будто есть только одна, универсальная форма полицейского администрирования. Напротив — это нечто настолько распылённое и вездесущее, что обладает бесконечным множеством форм и проявлений. Чтобы основательно понять бесконечности полицействования, для начала — как утверждал Гёте — мы должны приблизиться ко всем конечным его формам. "Philosophical history of Police Power" К. Лэмб — это именно такая попытка. Она утверждает, что несмотря на присутствие полицейской власти в нашей жизни, полицейская деятельность была теоретизированна неверно. Как следствие — за отсутствием теории о полицейской власти, политическая философия неизбежно оказывается в трясине апорий и противоречий, что умело демонстрируется на примерах Гоббса и Фуко, Гегеля и Фихте, Шмитта, Беньямина и Агамбена, а так же Феррейра да Силвы. Серьёзная критика полиции часто представляется как экстремистская позиция, однако я бы мог противопоставить этому то, что полиция — это один из самых отвергаемых повсеместно институтов, сравнимых разве что с пограничными службами (думаю, здесь имеются ввиду антимиграционные службы).

И всё же — вы найдёте немало введений в политическую философию, которые вовсе не упоминают полицейскую деятельность — за исключением, разве что, "Философии права" Гегеля, которая сопровождается пояснениями о том, что нам следует различать "полицейскую деятельность" и "полицию", так как первое относится к упорядочиванию, а второе — к формальному институту полиции. Один важный контр-аргумент, выдвигаемый Лэмб в самом начале, заключается в том, что такое прочтение (находящееся под сильным влиянием Фуко) размывает анализ полиции так, что локус и сила непосредственного института упускаются нами, из-за чего мы отдаляемся вместо того, чтобы приблизиться к критике полицейского насилия и его власти. Лэмб утверждает, что теории полиции часто представляют собой историзацию моментов разрыва. Наиболее ярким примером этого является Фуко, но Лэмб искусно показывает, что Гоббс выдвигает то же широко принятое утверждение — несмотря на шаткие основания, на которых покоится это предположение. Гоббс считал, что совершает фундаментальный разрыв с аристотелевской антропологией, которая рассматривала человека как политическое животное (zoon politkon), разрешающее конфликты через коллективное обсуждение. Для Аристотеля порядок является естественным состоянием. «Предполагается, что именно у Гоббса мы находим переход от естественного/божественного порядка к порядку, который “производится” — переход, более того, который широко понимался как знаменующий собой возникновение современного феномена полиции». Для Гоббса фигура Левиафана обуздывает варварское естественное состояние. Связь с полицией здесь гениальна.

Читая Гоббса против него самого, Лэмб отвергает это типичное прочтение и показывает, что левиафан Гоббса не отменяет насилие естественного состояния, а, скорее, подчиняет его своей власти. Государство у Гоббса возникает исторически после естественного состояния, создавая разрыв между порядком и природой. Ключевым моментом является то, что порядок у Гоббса «становится непрестанной деятельностью и, более того, доказательством и продуктом суверенной воли». Суверен не может, по своему конституционному положению, быть осужден законом даже за убийство, и это само по себе является основополагающей властью полиции.

Глава, посвящённая Гегелю и Фихте, совершает аналогичный ход. В «Философии права» Гегеля государство и гражданское общество предстают как противоположности. Для Гегеля это раскол между «сферой универсального, каковым является государство, и сферой частного, состоящей из атомизированных индивидов в гражданском обществе». Государство больше не может рассматриваться как точка дискуссии и действия, а вместо этого становится внешним по отношению к политическому организму — точкой медиации между группами, которые не могут реалистично напрямую общаться по каждому вопросу, что и делает необходимой посредническую полицейскую власть.

Понятия Гегеля о полиции становятся наиболее ясными, по мнению Лэмб, в противопоставлении с Фихте. Гегель в «Философии права» видит в Polizei (полиции) «союз безопасности и благосостояния, управление гражданским обществом, которое поднимает его с уровня частного интереса до уровня всеобщности». Фихте, с другой стороны, понимает Polizei как охранительную власть, призванную предотвратить саму возможность совершения преступления». Полиция у Фихте — это сила, которая должна постоянно проявлять себя в защите прав граждан и которой необходимо повелевать повиновением. Фихте утверждал, что для этого граждане должны быть всегда прозрачны для полиции, например, нося с собой источник света в темноте или удостоверение личности.

Гегель яростно отвергает это, утверждая, что это породит «мир галерных рабов», но Лэмб доказывает, что авторитарные и тотализирующие элементы, на которые так остро реагирует Гегель в анализе Фихте, присутствуют и в его собственной концепции. По мнению Лэмб, и Гегель, и Фихте озабочены опосредованием отношений между универсальным государством и индивидом, и она показывает, что их размышления о состоянии исключения гораздо ближе друг к другу, чем любой из мыслителей готов был бы признать. Полицейская власть и для Гегеля должна быть неограниченной и вездесущей, особенно в условиях чрезвычайного положения.

Аргументация Лэмб изложена с точностью юриста. Каждая глава имеет четкие ориентиры, что придает тексту стройность. Мало кто из читателей может обладать столь детальным знанием каждого из этих мыслителей, как Лэмб, поэтому такая структура — хоть и несколько неумолимая — оказывается весьма кстати. Чуть более чем на 200 страницах Лэмб стремительно проходится по одним из самых сложных мыслителей канона, и это может порождать моменты, когда выводы кажутся излишне абстрактными, если не вовсе банальными. Теоретическая абстракция — важный метод, но работа, которая слишком долго остается в этом регистре, может казаться оторванной от того отвергающего саму жизнь насилия, которое она обсуждает.

Глава, посвященная Агамбену, является самой загадочной в этом отношении, однако мне кажется, что цели Лэмб довольно захватывающи. Пытаясь провести линию между Шмиттом и Агамбеном (оба теоретизируют состояние исключения) она обвиняет Шмитта в тотализирующем понятии чрезвычайного положения, которое не может существовать осмысленным, повседневным образом даже при тоталитаризме. Агамбен пытается восстановить баланс, но не может вырваться из категорий права, что означает, что такие атрибуты обычного закона, как тюрьма или полиция, вообще не попадают в сферу состояния исключения. Самый насущный вопрос политической философии — как может быть оправдана легитимная власть, — и, по мнению Лэмб, Агамбен фактически нормализует исключительное расистское насилие государства, под гнетом которого живут стигматизированные расовые меньшинства.

В начале книги она объясняет свой метод тем, что ее интересует не генеалогический поиск истоков или этимологический анализ полиции, а, следуя методу Агамбена, философский анализ «метафизических оснований, действующих в политических структурах». Она называет это философской историей, явно мысля в русле историко-философского метода Агамбена из «Homo Sacer», хотя разница между ними не совсем ясна. Оба подхода пытаются разрушить исторический нарратив механистической причинности и усложнить политический суверенитет через понимание преемственностей, которые в той же мере нарушаются, в какой и продолжаются, показывая, как «то, что обычно представляется вторичным или производным, на самом деле само является учреждающей властью», чтобы мы могли «мыслить иначе об онтологиях власти». В отличие, например, от работы Марка Неоклеуса о полиции, ее не столько интересуют «исторические специфики полиции как института в различных географических и временных контекстах», сколько метафизическое наследие государственного насилия.

Мне этот подход кажется ограниченным и не таким новаторским, как это преподносит сама авторка. Действительно ли исторические специфики так отделимы от метафизического наследия государственного насилия? Является ли это различие вообще осмысленным? Исторический метод Агамбена подвергался серьезной критике — отчасти потому, что может создаваться впечатление, будто его философия не оставляет места нюансам или незавершенности, а также потому, что он, кажется, склоняется к пассивности, а не к действию. Мы живем во времена, когда полицейская власть стала центральной темой для обсуждения — о чем свидетельствует множество работ, посвященных этому вопросу, включая книгу Лэмб, а также события за стенами академии.

Я приветствую подход, который пытается понять «специфику полиции как концепта и как института», вместо того чтобы скатываться к недифференцированной теории власти, которую теоретизировал Фуко. Однако, принимая подход Агамбена, мы сталкиваемся с некоторыми из первоначальных критик, которые Фуко высказал в своем собственном анализе полиции. Кажется, что полицейские функции действительно осуществляются через различные институты, некоторые из которых не являются явно идентифицируемыми как полиция. Возьмем, к примеру, ситуацию с учителями в Великобритании. Педагоги по закону обязаны сообщать об экстремистских взглядах, куда включалась и поддержка экологических движений, и защищенная законом критика Израиля, и — что, пожалуй, важнее всего — это вовлекло многих студентов-мусульман в бюрократию и секретность антитеррористической системы. Студенты-мигранты подвергаются наблюдению через школьные журналы, которые передаются в Министерство внутренних дел. Аболиционистка Рут Уилсон Гилмор (уж точно не фукольдианка) называет этот процесс замещением (deputisation) и указывает, на то, что — выполняя эти обязанности, — этот расширяющийся круг людей фактически вынужден осуществлять функции полиции, даже если у них нет жетона. Какова их роль в посредничестве между трансцендентностью и имманентностью? Как эти «не-полицейские полицейские» проецируют мифы о суверенитете и правительстве? Эти вопросы остаются нерешенными в рамках относительно скупого определения полиции, предлагаемого Лэмб.

Заключительный раздел книги означается фразой «наркотики не были найдены», которая для Лэмб становится «оправданием, используемым в процессе ритуального мифотворчества». На мой взгляд, это упускает нечто существенное, воспроизводя мессианство и пассивность Агамбена. Для Лэмб заявление об отсутствии наркотиков приобретает благоговейность молитвы, оправдывая полицию и успокаивая общество тем, что насильственные, инвазивные обыски были оправданы, поскольку наркотики могли бы быть, даже если их не оказалось.

Но не можем ли мы предложить иное прочтение — такое, которое мотивирует практику сопротивления полиции? Это заявление могло бы оставаться выражением основополагающей суверенной власти, но уже не в форме проповеди, а скорее в роли оскорбления — настолько наглой лжи, что она бросает вызов, словно говоря «иди ты…». Не было бы это более адекватным ответом на происходящее? Это также объяснило бы другие оправдания полицейского насилия: «было оказано сопротивления при задержании», «я боялся за свою жизнь» и т. д. Таким образом, те же выражения основополагающей суверенной власти находятся вне закона, но могут быть радикализованы в стимул к действию. Чем больше применяется власть, тем сильнее сопротивление. Та чернота, что возникала в рамках Черной Радикальной Традиции, обрела революционную силу именно из-за несправедливости, которой подвергались темнокожие люди. Несправедливость общества, требующая полицейского насилия, отрицается формированием субъекта, который возникает против этого насилия. Рассмотрение иллокутивных актов полиции как части трансцендентности затушевывает имманентность их власти, приписывая речевому акту первичность по отношению к самому действию.

Несмотря на мой скептицизм в отношении подхода Агамбена, в тексте Лэмб можно найти много полезного. Интерпретации исключительно точны, а анализ полицейской власти в ее связи с суверенитетом продвинут благодаря ее работе. Ее критика «колониального бумеранга» как объяснения расистского полицейского насилия убедительно показывает его несостоятельность. Используя работу Феррейры да Силвы, Лэмб демонстрирует, что представление о колониальной власти как о «фронтире новых технологий подчинения, которые в конечном итоге возвращаются в метрополию» (как это делали Фуко и Маркс) — ложно утверждает какую-то внеисторическую внешнюю сферу, играя на руку ложной европейской исключительности. В очередной раз для Лэмб, генеалогический подход не может объяснить полицейскую власть. Полицейское насилие предстает чем-то, возникшим «тогда», «там», артефактом более жестокого и несправедливого времени, а не центральным компонентом современной полицейской власти. Однако существует множество примеров именно такого взаимодействия, которое мало кто счел бы однонаправленным.

Другие работы с критикой полиции, такие как недавняя книга Марка Неоклеуса «Pacification», «Tear Gas» Анны Файгенбаум или «Why Would Feminists Trust the Police?» Лии Коуэн, демонстрируют такую степень глубины в обсуждении этого вопроса, которую нельзя полностью отвергнуть аргументами Лэмб. Более того, эти работы часто включают и обратную связь, показывая, как сопротивление также существует в диалектических отношениях между пространствами колонии и метрополии — что в значительной степени отсутствует в анализе Лэмб.