я видела лучшие умы моего поколения, уничтоженные цензурой, истеричными, голодными, таскающимися по захудалым барам в поисках хоть какого-то вайфая, и даже не для того, чтоб найти на картах место на набухаться, а просто написать маме, пока шляешься по чужому городу, которые пробивались через впн-блокировки с окровавленными пальцами, чтобы загрузить хоть один свой этюд на n сервер, которые сидели на скудных окладах, тратя последние гроши на краски и карандаши, в то время как родители бубнили про ипотеку и нормальную жизнь, которые бежали, бежали, бежали автостопом по бесконечным трассам этой необъятной, гонимые ветром отчаяния, надеясь, что за горизонтом их не достанет молох левиафановской машины (а потом бежали на работу не по специальности в духе маркетплейсовых складов, уничтожающих нашу планету), бежали в коммуны, колливинги, экодеревни, леса, которые доверяли свои тела незнакомцам в кабинах фур, чьи ласковые речи оборачивались попыткой изнасилования посреди уральской степи, которые умирали от воспалений эндометрия в кузовах молочных фур, чей водитель был похож на уставшего от жизни диктатора, чьи матки, предназначенные для рождения нового крика, исторгали из себя лишь кровавые сгустки несостоявшегося будущего — один-единственный раз и навсегда, которые теперь, обезумев от горя и бессилия, смотрят на тысячи гигабайт своей кинолетописи, на свои запрещенные к публикации картины, и понимают, что это всё, что от них останется — цифровой призрак, запертый в сейфе облачного хранилища, которые слышат, как русские голоса хрипят «говно», а иностранные — скулят «genius», и не верят уже никому, потому что и те, и другие — лишь эхо в пустоте, которые целуют тысячи губ в подъездах, пьют алкогольный мохито, танцуют под звуки струн в маленьком провинциальном отеле, пытаясь заткнуть дыру в груди, зияющую там, где когда-то было сердце, способное любить свою страну, и которые в конце концов понимают, что жизнь — это не протест, а тихий, методичный акт собирания себя по кусочкам каждое утро, покупки канцтоваров, записи одного-единственного кадра, несмотря ни на что, назло всем молохам этого мира, потому что иного способа выжить— нет. и всё что остаётся после тебя это деревянный мусор от точения карандашей, бантик упавший с волос на ужасном с точки зрения звука рейве и бумажка-диагноз бесплодие