MIDNIGHTTALK: АНДРЕЙ БОГУШ

Yulia Spiridonova
08:21, 13 января 20162068
Self-portrait, 2015

Self-portrait, 2015

До конца января в галерее Osnova на Винзаводе проходит первая персональная выставка Андрея Богуша в Москве. Художник FOAM Talent и один из любимых фотографов куратора Charolotte Cotton рассказывает о жизни в Италии, книгах и цветах.

Ю: Что происходит?

А: Купил сегодня папку для отпечатков не того размера. Всего на несколько миллиметров меньше, чем нужно. Придется, похоже, обрезать поля у 100 отпечатков—я лечу в Швейцарию в конце января на портфолио-ревью в музей Fotomuseum Winterthur.

Ю: Ты закончил учебу в Хельсинки?

А: Нет еще. И, видимо, долго еще буду учиться. Я много пропускаю—большинство кредитов я получаю за самостоятельную работу и выставки. Хожу иногда на какие-нибудь семинары, где говорю обычно больше других. Академическое образование мне не очень, как-то не время учиться сейчас мне кажется. А вообще, в Финляндии можно учиться бесконечно, по-моему.

Ю: Где ты проводишь большую часть времени?

А: Последние три недели жил в Хельсинки. До этого больше месяца был в Риме. Сейчас я уезжаю во Флоренцию на месяц, а потом еще на месяц в Венецию. Потом буду здесь—нужно будет сделать выставку. Мне предложили персональную в Финском Музее Фотографии (The Finnish Museum of Photography).

Proposal for hands and smudged area, 2015

Proposal for hands and smudged area, 2015

Ю: Мы с тобой виделись последний раз во Флоренции. Чем тебе так нравится Италия?

А: Впервые я поехал туда на Венецианскую Биенале пару лет назад. В Венеции вдруг случилось что-то невероятное—я полюбил абсолютно все. Потом я оказался в Риме и понял, что это идеальное место для меня. Интересно, что потом я поехал в Германию и там мне снова, как и в Париже до этого, ничего не понравилось. Я уехал из Берлина в слезах на второй день, хотя собирался там на месяц остаться. Я часто в последнее время ездил на автобусах между Швейцарией, Германией, Италией и Францией; и вот как только пересекаешь итальянскую границу, вдруг все начинает выглядеть иначе. Ни ландшафт, ни климат не меняются, но глаз как-то особенно схватывает эту «итальянность».

Ю: Я не могу разделить твою страсть к Риму, там ужасные толпы туристов…

А: Да, но нужно просто находить правильное время. Рим — сложный город для жизни. Бывают конечно дни, когда там совсем не многолюдно; есть часы, когда город ближе к вечеру совершенно пустеет. А еще важно знать линейку улиц, параллельных основным туристических маршрутам, где очень красиво и спокойно, тогда там в любое время прекрасно.

Ю: Что ты делал месяц в Риме?

А: Я жил в Санта Маринелле—это курорт на побережье в часе езды от Рима. Место известно тем, что там со средневековья купаются Папы. Я поздно вставал утром, около 10, пил вино с каким-нибудь сыром и после этого шел прогуляться по пляжу. Иногда меня так затягивает море, что я остаюсь там на целый день. Или во второй половине дня можно поехать в Рим. Там обычно я забегал в какой-нибудь маленький музей, ну или в большой музей, но не надолго. После музея можно съесть дешевую пиццу, выпить кофе и поехать домой. В Италии я предпочитаю местные вина, неподалеку в Чивитавеккьи его разливают в особенно красивые бутылки. Раньше в этом месте жили Этруски, здесь осталось много их захоронений, еще очень красивая архитектура в этом регионе. Этруски рисовали невероятные вещи, что-то между поздними греками и ранними римлянами, до того как последние стали все значительно упрощать.

Ю: Я помню наш разговор про праздность. Расскажи, почему ты считаешь, что это важно для художественной практики?

А: Я уже не помню откуда это взялось. Идея про праздность пришла, по-моему, откуда-то из Дерриды. В праздности самое сложное—это достичь ситуации совершенного не-действия. У меня же праздность в какой-то момент уступила место просто лени. Праздность это очень осознанное состояние, в то время, как лень — это более телесное чувство, ближе к прокрастинации. Хотя сейчас после возвращение из Рима, я чувствую невероятную энергию и мне хотелось бы продлить это ощущение как можно дольше — хожу почти каждый день в академию печатать с ощущением какой-то легкости.

Ю: Мой бостонский профессор Николас Никсон любит рассказывать студентам, как он ходит в туалет посреди поля—ему кажется, что подобное странное поведение позволяет нам сохранять свободу сознания. Ты что-нибудь такое практикуешь?

А: Если мы говорим про девиацию,то я мусор складирую—у меня везде банки расставлены и картон от молока.

Ю: Ты привязан к материальным вещам?

А: И да, и нет. Я очень люблю момент «выбирания»—могу несколько дней провести на Амазоне в поисках красивой папки для отпечатков, например. Но потом мне часто хочется эту вещь отдать, если она не очень нужна. Вещи меня отягощают, поэтому я сознательно не создаю физических объектов. При этом я люблю смотреть на собственные отпечатки большого размера, но потом они обязательно должны исчезать куда-то.

Мне нравятся цветы, правда они умирают, пока я путешествую. Сейчас их значительно меньше, чем было раньше—в этой квартире все окна выходят на север и света очень мало. Я думаю сейчас о своей поездке во Флоренцию—там еще будут цвести розы, о которых пишет Достоевский в «Идиоте», которого я сейчас перечитываю. Недавно прочитал, что это была любимая книга Пруста кстати.

Ю: Какие фильмы ты смотришь?

А: Мне сложно браться за новое, я люблю перечитывать и пересматривать. Есть несколько фильмов, которые я смотрю постоянно. Я люблю Штрауба, особенно его короткие фильмы. Обожаю, например, «Данте». Еще мне нравится его «Антигона» и «Сицилия». Мне нравится Годар, два его фльма его особенно: «Приветствую тебя, Мария» и «Прощай, речь». Когда я посмотрел «Adieu au langage», то сначала подумал, что старомодный пенсионер что-то не понятное совсем уже делал. Но пересмотрев еще несколько раз, полностью поменял мнение. Годар использует Малера в саундтреке, а его просто обожаю — недавно слушал прекрасное исполнение второй симфонии на концерте в Риме.

Ю: Меня в «Adieu au langage» поразила легкость и абсолютное приятие, радость простым вещам…

А: Хорошо, что ты это так сформулировала. Мне как раз кажется, что именно это со мной случается в Италии—моменты полного приятия, абсолютно Прустовское или Хайдеггеровское понятие. Для меня акт приятия—есть процесс, который обязательно должен состоятся в произведении искусства. Особенно хорошо можно это увидеть в ренессансе, в барочной живописи это уже слабее артикулировано. Когда я смотрю на картины Джотто, например, я абсолютно принимаю эти лица, впитываю их.

video installation @ KUVATILA, Helsinki, Finland, February-March, 2014

Ю: Давай немного поговорим о фотографии. Если мы попробуем посмотреть на твои работы в парадигме американцев, которых мы можем отнести к «studio work» или «re-working images», ты себя видишь в этой компании? Мой фаворит, например, среди них Lucas Blalock; нравятся еще Sara Cwynar и Michele Abeles…

А: Я недавно встретился здесь в Хельсинки с одним выпускником Йеля. Мне с ним сложно беседовать—он все как-то сразу классифицирует, и мне от этого тошно. Мне интересны вещи, которые не поддаются разложению. Мне могут нравится чьи-то работы, визуально отчасти напоминающие мои; но мне может быть интересно не понимать их логику. Когда я сейчас посмотрел Блэйлока на выставке The Ocean of Images (New Photography 2015 / MOMA), у меня сложилось ощущение, что то, что он постоянно делает, имеет какую-то очень прямую цель, как будто он полностью уверен в своем действии. То есть создается впечатление, что есть некий механический расчет в его работе—и мне это немного скучно. Раньше я видел в его работах много свободы, много случайных и легких действий; сейчас меня не покидает такое чувство «clever funny» в его работах—мне это не близко совсем.

Ю: Я тебе написала несколько дней назад с просьбой подумать, где ты видишь себя? В диапазоне между, я бы сказала, Blalock и Wolfgang Tillmans. Тильманс, как мне кажется, имеет схожую с твоей чувственность в картинке. Он тебе близок? Является ли гей-культура осознанной часть твоей художественной практики?

А: Да, Тильманс для меня очень важен. И то, что он приходит из квир-культуры, играет большую роль—это формирует определенное прочтение его изображений для меня. Тильманс сильно повлиял на становление моего художественного вкуса. Хотя я не люблю слово «чувственный»—для Тильманса, мне кажется, больше подходит определение «тактильный». Это особенно проявлено в его книгах—там все построено на работе с механикой глаза. Я именно с этим работаю. У Тильманса меня привлекает незащищенное и крайне субъективное действие, в котором проявляется желание автора. И желание это всегда ощущается на границе дозволенного—даже когда Тильманс снимает очень казалось бы пошлые псевдо-туристические фотографии, в них все равно остается ощущение пограничности. Тактильность, о которой я говорю, является крайне висцеральным чувством — это очень хорошо описано у Делеза в книге о Фрэнсисе Бэконе. Для меня в работе интересно, как глаз сам направляет картинку и трансформирует поверхность. Это, наверное, влияние русских абстракционистов—я люблю Малевича, читал Кандинского раньше.

Ю: Почему ты отказываешься приезжать в Россию? Берешь пример с Михаила Барышникова?

А: С Бродского скорее.

Proposal for blue and wooden construction (field), 2015

Proposal for blue and wooden construction (field), 2015

Ю: У тебя в пресс-релизе к выставке в Osnova сейчас про «Новый Материализм» написано? О чем это?

А: Это веселая история. Недавно я был на лекции про новый материализм—это прустовско-делезовский подход, когда отрицается дистанция между идеей и содержанием. Начинается все с желания Пруста создать роман, в котором не будет никакой идеи, одно описание. Большинство же произведений искусства, особенно концептуализм, разводят эти две составляющие. Мне нравится идея создать клубок, не поддающийся разбору на части.

Ю: Ты используешь только свои фотографии? Или найденные изображение тоже присутствуют? Расскажи про процесс непосредственного создания фотографий?

А: Обычно я снимаю, если вижу хороший свет и у меня есть камера под рукой. Я не хочу иметь собственную, люблю, когда фотоаппарат случайно появляется у меня недели на две. Чтобы начать работу над ассамбляжем, мне нужно хорошее изображение—под этим я подразумеваю файл большого разрешения. Для работы подходят фотографии с любой полноформатной камеры, обычно я снимаю на 5D. Мне важно, чтобы в изображении содержалось достаточное количество деталей и пикселей, чтобы глазу было за что зацепиться. Я пробовал работать с изображениями с телефона, но это очень сложно—картинка слишком плоская. Мне нравится использовать термин начала века «фактура»—это дает возможность для начала работы. Я предпочитаю нейтральные объекты для съемки—вещи, которые абсолютно ничего не говорят и не содержат наративности или истории. Я редко снимаю зимой, потому что вокруг все в снегу и совсем мало света. Я люблю легкую облачность, в такую погоду свет хороший.

Ю: Ты двигаешь предметы в момент съемки?

А: Нет. Когда я снимаю, нужно, чтобы все уже состоялось. Если я что-то подвинул, то становлюсь неуверенным. Я могу например ставить цветы таким образом, чтобы завтра на них красиво упал свет, но мне важно оставлять складку, зазор. Еще я никогда не переснимаю.

Ю: Ты написал мне, что на выставке хочешь видеть все «завершенным». Мне показалось интересным, что название «Proposals» предполагает обратное? Расскажи, как ты переходишь от работы с файлом к подписанным тиражным отпечаткам?

А: Когда архитектор делает проект, обычно остается куча материала—так примерно я отношусь к отпечаткам. Если нельзя показать, например, на выставке сам дом—в моем случае, файл—можно выставить документирующие материалы. Надеюсь ты понимаешь мою аналогию.

Proposal for weaving, pattern and room, 2015

Proposal for weaving, pattern and room, 2015

Ю: Как ты принимаешь решения о размере отпечатка и материале?

А: Мне нравится потенциальная вариативность. Идет постоянное разветвление. Финальное решение по экпозиции исходит из пространства. На выставке в Хельсинки сейчас мне предложили сделать наклейку во всю стену. Я показывал эту работу во Франции, но там она была наклеена в скругленных нишах, поэтому изображение хорошо сочеталось с архитектурой. В Хельсинки мне показалось такое решение скучным—так родилась идея о занавесе. Я решил напечатать работу на пластике и повесить как штору. Когда, я работал с Prada в прошлом году, мне был интересен опыт, когда из твоих фотографий делают фон для моделей, а потом ты видишь все это напечатанным на биллбордах. Файл становится очень многим, а потом вновь приобретает исходную форму; в конечном итоге он обретает собственную жизнь в Tumblr. На занавесе в Хельсинки вдруг возник невероятный розовый—это сочетание материала и цвета в файле дало такой эффект. В Photoshop, как в action painting, ты обычно не понимаешь что произойдет. Я конечно выбираю какую-то кисть для рисования и имею определенное желание, но результат часто не соответствует первоначальной задумке, часто удивляет и радует.

Ю: Как ты работаешь с цветом. Ты отталкиваешься от изображения?

А: Нет, иначе это было бы слишком похоже на подход Кандинского. Фотографическое изображение мне кажется очень сложносоставным в плане цвета. У меня, как мне кажется, есть определенные «incompatibilities». В палитре Photoshop я, например, не совсем разбираюсь. Мне кажется, что если я сознательно хочу добавить какой-то цвет, то это никогда не рабоатет. Для меня принципиален момент случайности. В серии Color Pickers я просто с ума сходил, все эти цвета казались такими красивыми. Особенный, когда я смотрел на несколько изображений вместе и видел их незапланированную связь между собой.

Ю: Сколько времени ты работаешь над одним изображением?

А: Около получаса, ну может быть час. Это всегда происходит после завтрака. Мне нравится садиться за работу с чувством, что мне нужно куда-то бежать—в таком случае я стараюсь как бы оттянуть время. Обычно я хочу успеть выйти из дома погулять пока еще светло и в этот момент образуется лакуна для работы, время может растягиваться до бесконечности—в этой складке и происходит работа. Но иногда получается так, что уже совсем темно и нужно выбегать—тогда я сохраняю файл и размещаю на своей странице. Кажется, мне просто безумно нравится пользоваться этой машиной—есть ощущение, что она намного умнее меня. Все это напоминает отношения ребенка с родителями-мирами; то есть ты конечно можешь тыкаться, но какой ответ получишь, предсказать нельзя. Я испытываю чувство легкой растерянности перед всеми электронными девайсами—загадка: как они могут все это делать?

from structure @kuvatila, february 2014

Ю: Какие современные художники тебе нравятся?

А: Мне нравится Katja Novitskova. Она вырезает какие-то странные штуки из интернета. Я не могу понять, что она делает, и мне не хотелось бы в этом особенно разбираться. Мне вообще кажется, что не стоит очень много думать. Меня манит то, что с некоторыми произведениями искусства ты не можешь ничего поделать—они просто существуют. При этом художники могут быть встроены в теоретический и критический дискурсы, но стоят там как-то особняком. Мне интересна революция, а она невозможна в рамках академии. Например, если человек где-то долго мог учиться, я начинаю подозревать, что он не тот, с кем мне хотелось бы особо общаться. Со стороны выглядит так, как будто я существую внутри академии, но я сейчас руками и ногами барахтаюсь, чтобы меня это не затянуло. Я всегда удивляюсь, когда мои работы кому-то нравятся, особенно если мы говорим о музеях или галереях. Сейчас музей фотографии в Хельсинки начинает с меня серию выставок молодых фотографов—это невероятная привилегия быть глупым и находиться в центре событий. Я склонен сильно идеализировать профанность—обожаю outsider art.

Ю: Чего бы ты хотел через 10 лет?

А: Мне странно думать об этом — я живу некоторым настоящим. Выставку в MOMA, наверное, ну только может уже через пять—нет? Еще я хочу сойти с ума, по настоящему так, как Гваттари или Варбург.


andreybogush.com

osnovagallery.ru

Добавить в закладки

Автор

File