ВСТРЕЧА ФРЕЙДА С ИСТЕРИЕЙ: ЖЕЛАНИЕ

​Рутинная работа против исследования

Невролог без должности

​Безусловно, он был неврологом: в период с 1877 по 1893 годы Фрейд опубликовал не менее двадцати семи статей по неврологии, снабдив каждую из них исчерпывающей библиографией. [1] Некоторые небольшие открытия — от нового метода окрашивания нейрональных клеток для улучшения их видимости до исследования загадочного органа у угря — свидетельствовали о его интересах (раскрыть великую загадку сексуальности), но их оказалось недостаточно, чтобы обеспечить еврею постоянную должность в лаборатории Венского университета. Упустив возможность сколотить состояние на кокаине, он мог зарабатывать на жизнь только частной медицинской практикой. Доброжелательные старшие коллеги направляли к нему пациентов; для них это был уникальный шанс избавиться от истерических, то есть «трудных», клиентов.

​Фрейд работал с той же тщательностью и в своей новой профессии. Он читал всё, что попадалось под руку. Он пробовал каждый новый метод. Однако он просто ничего не понимал. Его тщательно собранные и неоднократно проверенные неврологические и анатомические знания опровергались теми, кто должен был их подтверждать: пациентами. Они симулируют, подсказывали его более мудрые старшие коллеги. Они внушаемы. Или же они дегенераты с наследственными повреждениями. Возможно, у них «динамическое повреждение», то есть поражение, которое должно существовать, но которое мы просто не можем обнаружить. Фрейду вспомнился анекдот о чайнике, и он заключил: когда логика бессильна, нужно начинать заново. Он начал записывать свои наблюдения, и к 1898 году собрал более двухсот клинических случаев. Невролог вступил на новую территорию.

​Поначалу это были лишь изолированные открытия, в основном негативного характера. Он пришёл, например, к отрезвляющему выводу — вопреки идеям Шарко, — что слово «истерия» обозначает в основном совокупность негативных характеристик и предрассудков. [2] Его главная польза заключалась в дифференциальной диагностике для отличения от истинных неврологических заболеваний — направление, которое впоследствии будет развито Бабинским. В лучшем случае это нозография, простая сводка симптомов. [3]

​Помимо этих негативных открытий, он также наткнулся на некоторые разрозненные нити. Одним из примеров была избирательность симптомов в сфере чувствительности: отсутствие чувств (анестезия) или их избыток (гиперестезия), причём оба состояния сопровождались поразительным наблюдением, что законы неврологии к ним неприменимы. Другим примером было существование латентного периода между мотивом и вспышкой симптома [4], а ещё одним — то, что внушение как метод, не подлежащий критике, привносило иной элемент: самовнушение пациента, с которым внушение терапевта должно было сонастроиться, чтобы быть эффективным. [5] Более того, истерия вполне может быть результатом патогенной идеи, но избавление от этой идеи само по себе недостаточно в качестве терапии, поскольку оно не излечивает истерию как таковую. [6] И, что касается лечения, какими бы разными ни были методы, Фрейд снова и снова обнаруживал один центральный, решающий фактор: личность самого терапевта вкупе с верой пациента в него. [7]

​За этими общими замечаниями уже можно разглядеть очертания главного нововведения Фрейда — главного потому, что оно приведёт к рождению психоанализа: он покинул визуальное поле и начал слушать. Это нововведение, которое окажет столь всепроникающее влияние на наш век, примечательно по крайней мере по двум причинам. Во-первых, Фрейд не мог научиться этому у своих учителей, поскольку они либо ограничивали свою работу патологоанатомией, либо считали истериков просто дегенеративными симулянтами. Более того — и это вторая причина для удивления — истерия проявлялась прежде всего в визуальном поле, что Фрейд неоднократно отмечал в своих «Исследованиях истерии». Шарко считал себя «визуалом» (visuel), и именно поэтому он был столь привилегированным партнёром для истерика. Его главными увлечениями были рисование и живопись, а развитие фотографии было немедленно внедрено в практику его клиники: в период между 1876 и 1888 годами было выпущено не менее четырёх изданий «Иконографии Сальпетриер». [18]

​Отказ от клинического подхода с его акцентом на визуальном наблюдении не прошел бесследно; самым важным последствием в этом отношении стало то, что истеричка теряла визуальный контроль над Другим. Взгляд наблюдателя, который традиционно воплощал её желание, был ей недоступен. Фрейд обязал её говорить, тем самым выявляя её желание и её расщепленность.

​Первые результаты процесса слушания

​Другие уже наблюдали, что истерия имеет травматическую этиологию. Тем не менее, Фрейд стал первым, кто выслушал эту травму и интерпретировал её как имеющую эффект на психику и, следовательно, на соматику. Именно поэтому он заимствовал понятия из современной ему психологии и философии — психофизики, которая рассматривала психологическое функционирование как механико-энергетический поток представлений (идей). Его статья «Случай успешного лечения гипнотизмом» (1892–1893) была первой попыткой динамического объяснения. Ход болезни понимался следующим образом: существует «антитетическая» идея, которую пациент хочет удалить из своего сознания, то есть отделить от своих нормальных ассоциаций. Как только эта идея становится бессознательной, она производит иннервационный эффект на тело. Фрейд добавляет, что весьма вероятно, что эти два шага на самом деле составляют единый процесс. [19]

​Вопрос о происхождении патогенной идеи был затронут в его примечаниях к переводу лекций Шарко, которыми французский мэтр остался не очень доволен. Патогенная идея — это воспоминание, восходящее либо к одной травме, либо к кумулятивной серии мелких травм, или даже к воспоминаниям, которые впоследствии получили статус травмы. Ввиду этих различных возможностей само понятие травмы нуждалось в пересмотре. Оно касается Erregungszuwachs, сказал Фрейд, — приращения возбуждения, которое не может быть адекватно отреагировано (abreacted) нейрональной системой. [10]

​Тем не менее, механизм формирования симптома оставался загадочным, особенно в свете неврологических знаний. В 1893 году Фрейд решил расставить все точки над «i» в статье, которой он попрощался с сугубо медицинским подходом к неврозам: «Quelques considérations pour une étude comparative des paralysies motrices organiques et hystériques» («Некоторые соображения к сравнительному изучению органических и истерических двигательных параличей»). Написанная по настоянию Шарко и первоначально опубликованная на французском, она стала прощанием Фрейда с подходом Шарко. В этой статье содержится сравнение истерических и органических параличей, доказывающее, что истерический паралич не подчиняется установленным неврологическим законам.

​На основе этого сравнения Фрейд сформулировал решающий вывод, который звучал бы самонадеянно из уст психолога, но был тем убедительнее, исходя от опытного невролога: в вопросах истерического паралича неврология и анатомия ничего не объясняют. Так называемое объяснение через «динамическое» или «функциональное» поражение — это лишь deus ex machina, и Фрейд отмел его с помощью веских аргументов. Он вернулся к своим наблюдениям, чтобы раскрыть природу детерминирующей идеи в истерическом параличе. Следуя Жане, он обнаружил и подтвердил, что в истерии центральным является обыденное представление о теле и его частях, особенно визуальное представление. [11]

​Он оставил Жане и его наблюдательные выводы позади, когда попытался дать первое динамическое объяснение, которое само по себе было продолжением его предыдущей попытки в статье «Случай успешного лечения гипнотизмом». В той статье он уже выдвинул идею, что исчезновение антитетического представления из сознательных ассоциаций, с одной стороны, и соматический процесс иннервации того же представления, с другой, вполне могут быть двумя сторонами одной медали. Его новое объяснение звучало следующим образом: Я (Ego) состоит из ассоциативной цепи, в которой тело занимает центральное положение. Эти представления ассоциативно связаны, и каждое представление содержит Affektbetrag — сумму (квант) аффекта. Для психического здоровья необходимо, чтобы эта энергетическая нагрузка (инвестиция) была отреагирована либо путём моторных действий, и/или путём психической ассоциативной активности.

​В случае истерии он пришёл к выводу, что патогенное представление более не может входить в ассоциативную активность сознательного Я, и что паралич вызван именно этим ассоциативным исключением. Почему это так? Потому что это исключение влечёт за собой невозможность отреагировать сумму аффекта, связанную с этим конкретным представлением — например, руки. Это было первое объяснение Фрейдом истерического конверсионного симптома. Оно проясняет, какими будут его следующие точки интереса: почему патогенное представление недоступно ассоциативной активности Я, и какова операциональная связь между ассоциативным исключением и конверсионным симптомом? Первый пункт найдёт объяснение. Второй — как возникает конверсия — останется для Фрейда загадкой.

​Теория «Abwehr» и гипотеза Q

​В 1893 году Фрейд побудил Брейера опубликовать их «Предварительное сообщение» — статью, которая широко признана как момент рождения теории травмы. Согласно Фрейду и Брейеру, истерик — это тот, кто стал жертвой одной или даже нескольких травм, вытесненные представления о которых остаются патогенно активными из-за того, что они не были отреагированы. Наш фокус — на том, как и почему отсутствует это отреагирование.

​Фрейд сначала повторил тезис своей предыдущей статьи относительно необходимости отреагирования, а затем снова задался вопросом, почему оно кажется невозможным при истерии. [12] Парадоксальный вывод состоял в том, что эти представления живы и активны, с одной стороны, но с другой — пациент не имеет к ним никакого сознательного доступа! Возможны несколько объяснений (природа травмы, психологическое состояние пациента в момент травмы), но все они сводятся к одной центральной гипотезе: существованию расщепления в психическом функционировании, диссоциации между двумя состояниями, в которых одна группа идей недоступна другой. Кроме того, одна группа оказывает оборонительное давление на другую. Терапия истерии, таким образом, будет состоять в ассоциативном воссоединении этих двух групп, что делает возможным отреагирование. Фрейд добавил, что эта теория объясняет только механизм формирования симптома, ничего не говоря о внутренних причинах или этиологии самой истерии. Истерия продолжала ускользать.

​Он повторил те же находки в своих следующих двух статьях, вместе со своим пессимизмом относительно этиологии. В 1894 году акцент сместился с Abreaktion (отреагирования) на Abwehr (защиту), особенно в его статье «Защитные невропсихозы». Фрейд был убеждён, что нашёл решение; он был так воодушевлён им, что обобщил свою гипотезу, включив в неё почти всю область психопатологии. Отсюда подзаголовок статьи: «Попытка психологической теории приобретённой истерии, многих фобий и навязчивостей и некоторых галлюцинаторных психозов». Причина Spaltung (расщепления) — это конфликт между Я и несовместимой группой представлений, относящихся к сексуальности. Решение Я состоит в том, чтобы ослабить эту группу, лишив её кванта аффекта, в результате чего группа исчезает из сознательной ассоциативной активности. Благодаря этому процессу свободно плавающее количество энергии, Erregungssumme (сумма возбуждения), становится доступным и должно быть инвестировано где-то ещё.

​Эта инвестиция (нагрузка) может быть очень разной, в зависимости от вида «невроза защиты». В случае истерии она приводит к конверсии: количество энергии используется в симптоме, записанном на теле, который тем самым становится мнемическим символом вытесненного представления. Тем временем этот симптом становится центром второй психической группы.

​Эта часть ранней фрейдовской теории была крайне важна, потому что она эксплицировала формулировку, которая уже применялась неявно, а также специфицировала это предположение в отношении истерии. Мы начнём с отношения этой формулировки к истерии. Общее распространение идеи защиты на всю психопатологию подразумевало, что этот механизм больше не может служить отличительным признаком истерии. Таким образом, специфика истерии заключается не в защите, а в конверсии: истерия равна конверсии. С этого момента, вплоть до открытия истерии страха (фобии), это будет типичной характеристикой истерии. И что такое эта конверсия? Это инвестиция энергии, т. е. процесс, который инвестирует квант аффекта, принадлежащий группе несовместимых с Я представлений, в сенсорную либо в моторную сферу. В естественной ситуации этот квант, вместо того чтобы быть инвестированным [в тело], был бы отреагирован через ассоциативную либо моторную активность.

​Эта часть теории опиралась на допущение, которое уже использовалось, но здесь стало явным как гипотеза Q: «Я опираюсь на предположение, что в психических функциях следует различать нечто (квоту аффекта или сумму возбуждения), что обладает всеми свойствами количества — хотя у нас нет средств его измерить, — что способно к увеличению, уменьшению, смещению и отреагированию, и что распространяется по следам памяти о представлениях подобно тому, как электрический заряд распространяется по поверхности тела». [13]

​Эта гипотеза формировала основу теории отреагирования, обычно известной как катартическая теория. Опять же, она подразумевала другое базовое предположение относительно принципа удовольствия и принципа постоянства. Фрейд упомянул его дважды, но полная разработка состоится только в 1920 году в работе «По ту сторону принципа удовольствия». Разработка, добавим мы, которая глубоко изменит его понимание.

​Эта гипотеза Q останется частью фрейдовской теории, упорно сохраняя свою загадочность. Она была существенной для концептуальной связности, она была операциональной в клинической практике, но тем не менее оставалась таинственной. Этот Q проявлял себя как вредоносный, если был фиксирован или «сгущен», не имея возможности быть отреагированным и, таким образом, уменьшенным. Возможности отреагирования охватывают две области, сочетание которых выглядит довольно странным: локомоторную и ассоциативную.

​В последующей статье о неврозе страха мы находим применение этой гипотезы к конверсии. Его отправной точкой является вопрос о связи между психологическим и соматическим в вопросах сексуальности. Нормальный процесс описывается следующим образом: выше определённого порога соматическое сексуальное влечение производит стимул в психике, который должен быть отреагирован. Фрейд выделил три возможных патологических исхода:

1. ​«Недостаточное отреагирование» (в основном мастурбация), приводящее к неврастении. Здесь отношение между соматически-сексуальным аспектом и психосексуальным желанием (либидо) нормально, но отреагирование осуществляется неверно.
2. ​«Психическая недостаточность», которая приводит к тому, что соматические импульсы, какими бы сильными они ни были, не приводят к их психической проработке. Вынужденные оставаться в соматическом поле, они становятся причиной невроза страха.
3. ​«Защита с замещением». Истерия принадлежит к этой категории. Здесь мы тоже находим суммирование соматического напряжения вкупе с психической неудачей в обработке этого напряжения. Результат — энергия отсылается обратно в соматическую область, где она провоцирует конверсию как замещение. Тем не менее, есть важное отличие от второй формы: в этом случае соматический импульс был психически обработан, но из-за психического конфликта импульс отсылается обратно к своему пункту происхождения — телу. [14]

​Отсюда мы можем вывести, что загадочный Q может появляться по крайней мере в двух формах: чисто соматической и — через её переработку — в психическом варианте: либидо. Реальное тела перерабатывается и разрабатывается через Воображаемое и Символическое. Истерическая конверсия — это результат защиты/вытеснения, посредством которой психически переработанный квант возвращается к телу и вписывается в него. Следующим шагом Фрейда стало открытие, что первоначальная защита также объясняет сопротивление пациента, когда его просят вспомнить вытесненное представление: «Создаётся впечатление борющегося демона, боящегося дневного света, потому что он знает, что это будет его конец». [15]

​Открытия этого периода больше не казались столь разрозненными. Кусочки пазла начали складываться, формируя картину.

1. ​Психопатология — включая истерию — вызвана чрезмерной защитой (чрезмерной по сравнению с нормальной формой) против психосексуальных представлений, каждое из которых снабжено квантом аффекта.
2. ​При истерии этот изначально соматический квант аффекта психически перерабатывается в психосексуальную группу представлений; эта группа будет отвергнута Я и отправлена обратно в соматическую область, приводя к конверсии. Эта конверсия функционирует как мнемический символ, тем самым отличая истерию от всех других неврозов.
3. ​Возможное смещение Q верно для всех неврозов защиты. Таким образом возникают две разные группы представлений: одна вытесненная и одна вытесняющая. Более того, сопротивление функционирует как граница между ними.

​Объяснение Фрейда содержит один повторяющийся элемент, который требует дальнейшего прояснения: квант аффекта. Исследование этого фактора приведёт нас к выводу, что он связан с методом слушания Фрейда и, следовательно, является неотъемлемой частью теории языка.

​Смещение и желание

​Аффект, энергия, инвестиция, катексис, суммация импульсов?

​Тот факт, что гипотеза Q появилась под столь многими ярлыками, был признаком присущей ей внутренней трудности. В истории её использования Фрейдом и его последователями мы можем выделить три различных значения.

Первое употребление привносит идею количества соматической, материальной энергии, основанной на псевдоневрологии «Проекта» [«Проекта научной психологии»] и современном ему открытии нейронных цепей. Наряду с использованием этого термина Фрейдом, он был частью дискурса об энергии в период 1850–1890 годов, справедливо описанного Жаком Клаасом как «вездесущий и ликующий». Фрейду оставалось лишь заимствовать термин из этого дискурса.

​Тем не менее, с самого начала мы находим у Фрейда иное использование. Из своего соматического происхождения энергия преобразуется в психическое напряжение, связанное с психосексуальными представлениями. Это — ядро идеи либидо, загадочной, нематериальной величины энергии. С этой точки зрения позиция Фрейда оказывается в одном ряду с такими мыслителями, как Робине (активное начало), Гердер (органические силы), Ламарк (сила жизни), Шталь (витализм) и даже Шопенгауэр (слепая, стремящаяся воля). Единственное отличие заключается в том, что Фрейд эксплицитно связывает этот загадочный источник силы с психосексуальностью.

В конечном счете, это использование остаётся скорее загадочным, нежели полезным. По крайней мере, к такому выводу приходит Руссельман, который провёл тщательное исследование использования Фрейдом этой идеи (обычно известной как «динамическая модель»), а также её применения как до, так и после него. Его исследование также показывает, что она используется и по сей день, примером чего служит идея о том, что современный homo faber нуждается в разрядке эмоций, «выпускании пара» и т. п.

​Эта современная концепция подводит нас к третьему употреблению, в котором акцент смещается с «квоты аффекта» на «аффект», от которого лишь один шаг до разговора об «эмоциях». Несомненно, у Фрейда можно найти некоторые указания в этом направлении. Например, в «Исследованиях истерии» он писал об освобождении «ущемленного аффекта» — идея, которая используется и сегодня для оправдания так называемых «терапий криком». Тем не менее, если придерживаться этого довольно ограниченного взгляда, придётся пренебречь несколькими другими пассажами у Фрейда, в которых он проводит дифференциацию между эмоциями и лежащими в их основе энергетическими процессами.

​Наиболее ясная формулировка содержится в работе «Бессознательное», где он отмечает, что «аффекты и эмоции соответствуют процессам отреагирования, конечные проявления которых воспринимаются как чувства». В ответ на это можно было бы высказать мнение, что существует различие между бессознательными аффектами и сознательными эмоциями, и что цель терапии — отреагировать эти «бессознательные, возможно, запруженные аффекты» в сознательные эмоции. Но даже это опровергается Фрейдом: в том же пассаже он добавляет, что бессознательных аффектов в смысле бессознательных эмоций не существует.

Таким образом, каждое из этих употреблений оказывается непрактичным. Они либо некритически уравнивают идеи Фрейда с более ранними, либо разжижают их до аффективно-эмоциональной болтовни. В обоих случаях утрачивается самый важный аспект открытия Фрейда: то, что квант энергии может быть смещён.

​Смещение

​В чём состояло ядро открытий Фрейда в этот ранний период? В том, что каждый невротический симптом выражает нечто, для чего он не является правильной, нормальной формой выражения. Существует, как он говорил, eine falsche Verknüpfung, ложная связь, невротический узел.

​Иными словами: это «нечто» смещено в форму выражения, которая ему не принадлежит. Этим пунктом Фрейд открыл наиболее важный механизм Бессознательного и первичного процесса: смещение. Наиболее важный потому, что, согласно Лакану, оно является не только основой, но и необходимым условием для другого механизма первичного процесса — сгущения.

​Нечто смещено. Фрейд называет это «энергией», «квотой аффекта», «суммацией стимулов». Действительно, в то время метафора энергии была под рукой. Но он развил её и сделал специфической. Его клинические описания раз за разом показывают, что это «нечто» сводится к Wunsch, к желанию. Более того: это касается психосексуального желания, о котором пациенты ничего не хотят знать и против которого они выстраивают сопротивление. Что касается нас, то это открытие было настоящей отправной точкой психоанализа. С этого момента истерия более не определялась какой-то таинственной травмой, но неартикулируемым желанием, которое продолжало смещаться. 27 октября 1897 года Фрейд обобщил этот пункт и сделал его фундаментальной характеристикой истерии: «Тоска — главная черта характера истерии, так же как актуальная анестезия (хотя и только потенциальная) — её главный симптом». Желание и анестезия.

​Лакан сформулировал это в своем известном афоризме: «Желание истерического субъекта — иметь неудовлетворённое желание».

Желание, которое не может быть артикулировано субъектом и продолжает смещаться. Это была базовая идея трёх важных фрейдовских исследований: «Толкование сновидений» — сновидение как исполнение запретного желания; «Психопатология обыденной жизни» — ошибочные действия как успешные реализации вытесненного желания; «Остроумие и его отношение к бессознательному» — шутки как предохранительный клапан для того же запретного желания.

​Лакановская теория позволяет дальнейшую разработку. Смещение — не что иное, как метонимия. То, что должно быть смещено, — это желание, постольку поскольку оно является значимым. Неврозы продолжают демонстрировать, что этот процесс полон напряжения, отсюда и использование Фрейдом метафоры энергии. Разумеется, в этом процессе нет недостатка в эмоциях, но это не оправдание для сведения психотерапии к «эмоциональному цирку». В «Изнанке психоанализа» Лакан свёл отношение между эмоцией и желанием к правильным соотношениям. Существует только один аффект для человеческого существа, а именно эффект расщепления в языке и посредством языка. Желание на самом деле находит своё происхождение в этом расщеплении и через него, именно потому, что это расщепление приводит к безвозвратной утрате того, что он назвал объектом а; таким образом, отношение между аффектом, языком и желанием задано с самого начала.

​Согласно Лакану, каждое говорящее существо — parlêtre — по определению расщеплено и, следовательно, истерично. Это ставит проблему концептуальной дифференциации между нормальной и патологической истерией. Оставляя это в стороне, мы можем заключить, что отношение между языком и истерией присутствует в теории Фрейда с самого начала. Лингвистическая структура очевидна в истерии: значение, отвергнутое Я, смещается через несколько означающих, фиксируется и вписывается в тело. Так или иначе, лечение должно работать со словами, и Фрейд уже в 1890 году размышлял об их магической силе «как о важнейшем инструменте душевного лечения».

​Историческое замечание

​Наша цель не состоит в изучении истерии на протяжении всей её многовековой истории. Другие уже сделали это, в последнее время — Либбрехт для истерического психоза и Микале для мужской истерии. Мы хотим вынести на обсуждение лишь один пункт, поскольку он является предметом споров.

​Этот пункт касается отношения между культурным фоном Фрейда и созданием психоанализа. Существует несколько гипотез об этом отношении. Фрейд был ребёнком своего времени. Фрейд был продуктом более широкого развития, а также романтической философии и академической психологии, каждая из которых по-своему пыталась изучать Бессознательное. Фрейд открыл законы Бессознательного через свой самоанализ.

Мы не хотим обсуждать относительные достоинства каждой из этих гипотез. Без сомнения, ряд аспектов научного образования Фрейда можно обнаружить в его психоаналитической теории. В некоторых пунктах теория является отражением духа времени, а также еврейского происхождения Фрейда. Тем не менее, существуют иные аспекты, которые нельзя объяснить простой ссылкой на эти факторы, главный из которых — тот простой факт, что, помимо озабоченности означающими, он слушал своих пациентов.

​Остаётся фактом, что большинство первых пациентов Фрейда были истериками. В этом отношении его научное образование было бы, мягко говоря, не очень полезным. Наш тезис состоит в том, что Фрейд, несмотря на своё обширное формальное образование и обучение у Шарко, продолжил разрабатывать теорию истерии, которая шла вразрез со всеми современными ему теориями и методами. Чтобы пояснить наш тезис, мы проведём грубое различие между двумя периодами в истории истерии, каждый из которых имеет особую концепцию.

Первый период, обычно называемый донаучным, — это период, в котором смесь религии, магии и науки препятствовала прогрессу самой науки. Второй период — это эпоха Просвещения, в которой идея «настоящей» науки переживала свой золотой век.

​Применительно к изучению истерии мы находим довольно забавные теории о миграции матки. Уже в 2000 году до н. э. эта теория была записана в папирусе, названном Кахун по месту его обнаружения. Он описывает матку как независимый живой организм. Если она недостаточно орошена, она становится легче и может начать блуждать по телу, приводя к истерии. Помимо ряда весьма прагматичных уловок, чтобы вернуть матку на место, жрецы-врачи рекомендовали брак как гарантию необходимого «орошения», которое удержит «вещь» на положенном месте.

С некоторыми модификациями эта теория преобладала на протяжении нескольких веков в работах Гиппократа, Галена и Парацельса. Наиболее явное выражение находится у Платона: «Матка — это животное, которое жаждет порождать детей. Когда она остаётся бесплодной слишком долго после полового созревания, она страдает и сильно беспокоится; блуждая по телу и перекрывая дыхательные пути, она препятствует дыханию и вызывает у страдалицы острейшие муки и всевозможные болезни помимо этого».

​Просвещение пришло с Шарлем Лепуа (Carolus Piso) и Уиллисом. В XVII веке оба они локализовали причину истерии в мозге. Следующий шаг сделал Сиденхэм, который считал «избыточные эмоции» одной из причин истерии. Это положило конец магическим теориям. Учёный-врач стал объективным наблюдателем, чей пронизывающий взгляд становился всё более точным благодаря постоянно совершенствующемуся набору инструментов. Шарко гордо называл себя «визуалом» (un visuel). Известный своими аутопсиями — заглядыванием внутрь тела — при всевозможных неврологических заболеваниях, он подходил к истерии с тем же взглядом, тем самым превращая этот бывший объект поношения в объект серьёзной науки. Молодой Фрейд был полон восхищения его методом и полученными открытиями; он вернулся в Вену убеждённым последователем Шарко.

Довольно странно, что в год, предшествующий его смерти, Шарко, по-видимому, небрежно отбросил всю свою медико-органическую и, следовательно, объективную теорию, предпочтя то, что он называл «ментальным фактором». Два его последователя разделили его теорию между собой. Бабинский, частный детектив от неврологии, разработал строгую схему наблюдения, чтобы разоблачить истерика как обманщика, фальшивого пациента без какого-либо реального неврологического расстройства. Жане, с другой стороны, развил психологический аспект.

​А Фрейд? Фрейд был тем, кто слушал. Но он не только слушал, он также слышал; он слышал метафорическое значение того, что стал называть истерическими симптомами конверсии. В своей статье об истерическом параличе он отметил, что причина не находится в теле. Структура становилась для него всё яснее: нечто смещается с «низа» на «верх»; и это нечто неприемлемо «наверху», поэтому оно отсылается обратно «вниз». Эта структура была переформулирована в нескольких различных вариантах. На этой ранней стадии она понималась в терминах эндогенной энергии, инвестирующей группу психосексуальных представлений, которая могла либо привести к нормальному отреагированию, либо быть отосланной обратно к месту происхождения — телу. Позже эта теория «отсылки обратно» эволюционировала в полноценный концепт: вместо «подавления» (unterdrücken) она стала «вытеснением». Родилась теория вытеснения.

​Нечто поднимается, ему отказывают в доступе, и оно вписывается, вместе с отказом, в другом месте на теле; смещение и конверсия, сказал Фрейд. Матка не орошена, высыхает и начинает блуждать по телу, тем самым вызывая истерические симптомы, — dixit [как сказал] Кахун.

​Встреча Фрейда с истерией: желание

​Смещение, миграция: со своей ранней теорией Фрейд был ближе к своим предшественникам четырёхтысячелетней давности, чем к современникам. Его предшественники имели одно большое преимущество: матка как независимый орган является преимущественно женским. Они выковали означающее для Женщины как эквивалент фаллосу, даже если оно оставалось в регистре воображаемого. Именно отсутствие такого означающего вынуждало Фрейда развивать свою теорию снова и снова.

​ГЛАВА 2. ОТ ТРАВМЫ К ФАНТАЗИИ: РЕАЛЬНОЕ КАК НЕВОЗМОЖНОЕ

​Разделенный субъект и бессознательное, структурированное как язык

​«Исследования истерии» послужили отправной точкой для психотерапии в целом и для психоанализа в частности. С этого момента невротических пациентов стали выслушивать, а теория вышла за пределы сугубо медицинского поля.

​Это было время «медового месяца». Фрейд выделял три формы истерии: гипноидную истерию, истерию задержки и истерию защиты. Во всех трех случаях обнаруживается одно и то же ядро: определенное психическое переживание не получает адекватной абреакции (отреагирования). В случае гипноидной истерии абреакция не удается вследствие особого — гипноидного — состояния, в котором произошло это переживание. При истерии задержки существуют особые внешние, преимущественно социальные обстоятельства, вынуждающие пациента отказаться от отреагирования. Наконец, в случае истерии защиты причина кроется во внутреннем конфликте: Я (Ego) вытесняет определенные болезненные содержания, делая абреакцию невозможной.

​Фрейд уделял все больше внимания этой третьей форме, пока истерия защиты не стала синонимом истерии как таковой. На первый взгляд это может показаться незначительным шагом, простым уточнением частоты встречаемости, но на деле все обстояло иначе. Именно здесь следует обозначить фундаментальный концептуальный сдвиг, совершенный Фрейдом, поскольку он подразумевает идею расщепления (Spaltung) психики. Это станет первым переоткрытием Лакана: разделенный субъект ($) — концепт, посредством которого психоанализ бесповоротно отделяет себя от любой формы психологии.

​Именно в истерии защиты идея «несовместимых» представлений обретает свой подлинный смысл. Я считает определенную группу представлений несовместимой с собой и отвергает их. Следствием этого конфликта становится то, что аффект, принадлежащий данной группе, более не может быть отреагирован, что ведет к проработке второй психической группы — источника возможной патологии. Эта вторая группа содержит представления, являющиеся bewusstseinsunfähige, буквально — «неспособными к осознанию». Они образуют ядро патологического комплекса и, следовательно, становятся мишенью лечения. Фрейд рассматривал их как патологические остатки психической травмы, которую субъект предпочел забыть и потому вытеснил. Будучи исключенными из нормальных цепей ассоциаций, они оказывают патогенное влияние наподобие «инородных тел» (Fremdkörper) — словно бактерии, чуждые организму и вызывающие инфекцию, от которой тело вынуждено защищаться.

​В этом описании требуют прояснения два момента: «исключение» и «инородное тело». Исключение из нормальных ассоциативных цепей — то есть вытеснение — вызвано несовместимостью данного представления с доминирующей группой представлений в Я. Тем не менее они не могут быть настолько уж «чуждыми», поскольку далее в тексте Фрейд был вынужден ввести более тонкое различение. Действительно, вытесненные представления могут исчезнуть из обычных сознательных ассоциаций, но они все же должны сохранять связь с теми симптомами, которые они детерминируют. Фрейд предложил два возможных решения.

​Первое решение касалось того, что он назвал «ложной связью» (falsche Verknüpfung). Аффект бессознательного представления ложно связывается с сознательным представлением. То, что он позже назовет «переносом», уже включено в эту категорию. Этот процесс следует понимать как рационализацию: пациент не знает о взаимосвязи между симптомом и его бессознательной детерминацией и создает правдоподобное объяснение. Фрейд приводит пример пациента, который по постгипнотическому внушению засунул большие пальцы в рот, а затем оправдался, сказав, что повредил язык. В случае истерии это видно особенно отчетливо: разделение между сознательными и бессознательными комплексами представлений не является жестким и однозначным; скорее, существует компульсивная (навязчивая) тяга к связыванию идей сознательной группы с чувствами, принадлежащими бессознательной группе.

​Второе решение гораздо важнее; оно появляется при обсуждении Фрейдом трех слоев психического материала в случаях истерии. Эти три слоя группируются вокруг патогенного травматического ядра:

• ​Первый слой содержит чисто хронологическое упорядочивание материала, что прекрасно иллюстрирует случай Анны О., которая под гипнозом могла вспомнить все события, ведущие к ее симптому, в точном, но обратном порядке.
• ​Второй слой представляет собой концентрическую стратификацию патогенного материала вокруг ядра, причем степень сопротивления возрастает пропорционально близости к центру.
• ​Третий слой наиболее важен: «(…) упорядочивание по содержанию мысли, связь, осуществляемая по логическим линиям, которые доходят до самого ядра (…)».

​Этот последний слой динамичен, он пронизывает два других и создает логические связи; это сложная система соединений с узловыми точками, в которой становится очевидной сверхдетерминация (множественная детерминация) симптомов.

​Иными словами, бессознательное упорядочено; представления связаны друг с другом определенным образом. В этом пункте мы можем распознать второе фундаментальное переоткрытие Лакана: «L’inconscient est structuré comme un langage» («Бессознательное структурировано как язык»). Первый слой — диахронический; второй дает синхронию всех означающих; но наиболее сложный момент в его теории — это третий слой, который для Фрейда является означаемым: желанием, отвергаемым пациентом.

​Как уже было сказано, эти три слоя окружают ядро. На протяжении своей работы Фрейд использовал для этого ядра разные метафоры: Kern unseres Wesen (ядро нашего бытия), Nabel (пупок), Urszene (первосцена), Mycelium (мицелий). Его самая существенная характеристика — отсутствие слов для его описания, ни у Фрейда, ни у его пациентов. Несмотря на настойчивость Фрейда, они никогда не могли его вербализовать. Очевидно, что это и есть лакановское Реальное — тот регистр, который невозможно выразить в словах.

​Используя гипно-катартический метод, Фрейд предполагал, что как только ему удастся вызвать отсутствующий комплекс представлений, тем самым освободив сопутствующий аффект для абреакции, эти ранее отсутствующие представления войдут в цепь нормальных ассоциаций. Фрейд назвал это «ассоциативной коррекцией».

​Поразительная черта, постоянно повторяющаяся в отдельных клинических случаях, — это противопоставление патогенного представления, с одной стороны, и его вербализации — с другой. Вытесненные элементы часто возникали в форме образов, даже очень ярких зрительных картин: «Многие другие истерические пациенты сообщали нам, что у них есть воспоминания такого рода в виде ярких зрительных картин, и это особенно относилось к их патогенным воспоминаниям». Это происходило так часто, что Фрейд пришел к выводу, будто истерические пациенты визуально очень одарены: «истерические пациенты, которые, как правило, относятся к визуальному типу…». Отсюда следовала его терапевтическая инструкция: «Ну, что вы видели или что пришло вам в голову?». Целью лечения стало стирание этих образов путем перевода их в слова.

​В историях болезни довольно часто встречаются выражения вроде absprechen, aussprechen — «проговорить», «высказать». Это было «лечение разговором» (talking cure), применявшееся к истерическому пациенту, который предпочитал взывать к желанию Другого своим взглядом. Лечение по сути состояло в переводе этих визуальных образов в слова. В описании терапевтической эффективности эта вербализация связывалась с идеей освобождения «ущемленного аффекта» (strangulated affect).

​На этом этапе теория и практика казались завершенными. Каждый сверхдетерминированный симптом был точкой приложения, через которую можно было проследить путь назад к патогенным воспоминаниям. Затем можно было произвести абреакцию, и симптом исчезал.

​Однако оставалась одна небольшая проблема: истерик продолжал продуцировать травматические воспоминания. Каждый раз, когда Фрейд «выкапывал» два из них, появлялись четыре других… В случае с Эмми фон Н. Фрейд отметил, что симптомы еще не полностью исчезли, поскольку катарсис высвободил лишь две основные травмы. Оставалось довольно много вторичных, и у него сложилось впечатление, что новые производятся по ходу дела. В своей статье об этиологии истерии он обсудил два вымышленных примера истерических симптомов с травматической основой. Он предпочел вымышленные примеры, поскольку обсуждение реального клинического случая заняло бы слишком много места и времени именно из-за чрезвычайно сложной сети, лежащей между симптомами и травматическим основанием. Он сравнил эту взаимосвязанную цепь ассоциаций со сложным генеалогическим древом, в котором некоторые члены даже имели наглость вступать в браки между собой…

​Вывод: патологическое ущемление аффекта не столько ликвидировалось терапевтическим катарсисом, сколько бесконечно смещалось. Идея катарсиса или абреакции оказалась не вполне состоятельной.

​Реальное как травматическое: От «abreagieren» к «agieren»

​Последующая история столь хорошо известна, что мы ограничимся лишь обрисовкой ее контуров. Фрейд исходил из предположения, что истерия берет начало в инфантильной травме. Суть этой травмы — сцена сексуального соблазнения, которую ребенок в то время не мог понять как сексуальную. Этой идеей двадцать лет спустя занимался Ференци. Фрейд говорил о «досексуальном сексуальном испуге». Воспоминание сохраняется без понимания, и травматический эффект проявляется только после начала пубертата, будучи спровоцированным вторым инцидентом, напоминающим первый. Это истерический proton pseudos («первичная ложь») — «ложное утверждение, следующее за ложным предположением». Тот факт, что первая сцена была забыта, препятствует адекватной абреакции, и это, в свою очередь, приводит к nachträgliche — психопатологии последействия.

​Реальное, не понятое как сексуальное, — вот две основные характеристики этой исходной сцены. Фрейду пришлось модифицировать обе, тем самым отказавшись от катартической теории. В Письме 52 к Флиссу он уже сформулировал свое открытие: истерический припадок — который он до того времени понимал как форму патологической абреакции — был не столько абреакцией, сколько действием, agieren (отыгрыванием) вместо abreagieren. И как действие оно демонстрирует исходную характеристику всякого действия, а именно является «средством воспроизведения удовольствия».

​Начинало брезжить понимание инфантильной сексуальности. Необходимым следствием этого понимания стал пересмотр теории травмы: первая травма в конце концов не была невинной, но содержала элемент удовольствия для жертвы. Десять лет спустя Абрахам опубликовал статью с говорящим названием «Переживание сексуальных травм как форма сексуальной активности». Самым важным моментом этой работы является тот факт, что исходная сцена уже содержала для пациента элемент конфликта; отсюда вывод Абрахама, что характерное молчание жертв превращало их в соучастников. Именно эта характеристика позволила ему провести различие между детьми, которые уже были истерическими, и нормальными детьми. Его вывод состоял в том, что при истерии представления с самого начала являются как несовместимыми, так и приносящими удовольствие.

​Теория абреакции и катарсиса тихо сошла на нет. Неудача истерической защиты была вызвана не сбоем в процессе разрядки воспоминания о внешней травме. Истерическая защита терпит крах, потому что вынуждена идти на компромисс между желанием и вытеснением этого желания. Это легко проверить в клинической практике: все несовместимые представления пациентов в «Исследованиях» содержали сексуальное желание, которое пациент не мог принять; конфликт был неизбежен.

​Травма versus фантазия

​Продолжение этой хорошо известной части истории психоанализа известно, если это возможно, еще лучше. Там, где Фрейд изначально считал соблазнение ребенка его «дядей» (на самом деле это всегда был отец) причинной травмой, он в итоге открыл фантазию о соблазнении. В широко известном письме 69 к Флиссу было призвано подвести окончательную черту под теорией соблазнения.

​Фрейд, и особенно его последователи, продолжили это бесконечными дискуссиями о воздействии травмы, реальной или воображаемой, на фоне вечно присутствующего вопроса: являются ли истерики жертвами или симулянтами? Сам Фрейд цитировал исследования Бруарделя о непристойных посягательствах на невинных детей, которые, очевидно, были не редкостью. Позднее Армстронг провел исследование инцеста, в то время как Мэссон счел необходимым возобновить старый спор, приведя то, что он считал новыми доказательствами. Это инфантильное «да, было — нет, не было» упускает из виду наиболее важный момент в дискуссии: отношение между фантазией как источником смысла и лакановским Реальным как тем, что сопротивляется Символическому; отношение, которое имеет первостепенное значение в истерии. Этот аспект затерялся в последующей полемике о теории травмы, и только благодаря лакановской теории он вернулся в фокус внимания.

​Справедливости ради следует добавить, что Фрейд также бился над этим вопросом. Это та часть его теории, которая никогда не появляется в его официальных работах с той же решительностью, что и в переписке с Флиссом. Именно поэтому нам стоит взглянуть на эту переписку.

​В Письме 59 мы находим первый намек. Фрейд писал, что разгадка истерии лежит в особом источнике бессознательной продукции, которым он до того пренебрегал: в фантазии. Почти мимоходом он добавил, что эти фантазии «регулярно, как мне кажется, восходят к вещам, услышанным детьми в раннем возрасте и понятым лишь позже». Первые два важных детерминанта уже включены в этот пассаж: с одной стороны, Реальное; с другой — «понимание» (having understood), проработка либо в Воображаемом, либо в Символическом.

​Фрейд развивал это новое открытие в своей переписке между 1897 и 1899 годами. В Письме 61 мы находим первое настоящее развитие темы. В истерии все восходит к воспроизведению «реальных» (sic) сцен, скрытых за фантазиями. Последние конструируют отсроченное понимание этих сцен. В том же абзаце Фрейд ввел второе новшество: истерическое вытеснение направлено не на воспоминания, а на возбуждения (excitations), исходящие именно из этих первичных сцен. Фантазии функционируют как защита против этих сцен. В качестве защиты они состоят из нескольких «редакций», распределенных во времени и упорядоченных по возрастанию сопротивления, причем первичная сцена вызывает наибольшее сопротивление. Официальную разработку этих идей можно найти в пассаже из «Исследований» касательно трехслойной структуры истерического материала.

​Письмо 66 — кульминация самоанализа Фрейда — звучит иначе. Невротик защищается не только с помощью, но и против фальсифицированных воспоминаний и фантазий. Фрейд обнаруживал все больше этих фальсификаций, пока не был вынужден отказаться от теории травмы в Письме 69. То, как он отбросил эту теорию, добавляет еще один элемент к головоломке; действительно, вопрос о реальности первичных сцен исчез с выводом о том, что «в бессознательном нет указаний на реальность, так что нельзя отличить истину от аффективно заряженного вымысла». Следующим шагом в этой последовательности стало первое упоминание Эдипова комплекса как «универсального события раннего детства».

​Развитие теории шло все дальше. В Письме 75 мы находим разработку идеи вытеснения, а также первый проблеск идеи развития либидо, основанного на эрогенных зонах: оральной, анальной и генитальной. Инфантильные переживания и/или фантазии восходят к этим трем зонам, из которых первые две демонстрируют очень специфическую характеристику: «квота либидо не способна, как это обычно бывает, пробить себе путь к действию или к переводу в психическое» (translation into psychical terms). То, что не было психически переработано, остается в сфере Реального и оттуда оказывает патогенное травматическое воздействие.

​Это согласуется с предыдущим открытием, которое мы считаем крайне важным. В Черновике К Фрейд уже описал начало истерии следующим образом: «Эта первая стадия истерии может быть описана как "истерия испуга"; ее первичный симптом — проявление испуга, сопровождаемое пробелом в психике». В Черновике Е, двумя годами ранее, он уже дал подробное описание этого процесса, пытаясь объяснить возникновение тревоги. Там тоже отсутствие психической проработки считалось причинным фактором, на этот раз приводящим к тревоге. Следовательно, как истерия, так и тревожный невроз — это «неврозы застоя» (Stauungsneurosen): то, что не может быть психически обработано, накапливается и становится патогенным. Это происходит преимущественно в «доисторическое» время, то есть между первым и третьим годом жизни.

​Эти идеи позволяют нам предвосхитить открытие, которое Фрейду еще предстояло сделать: фобию как тревожную истерию. Действительно, уже намеченная теория, пусть и рудиментарная, демонстрирует, что первичная форма истерии — всегда тревожная истерия. Дальнейшая защитная проработка ее может привести либо к тревожной истерии с вторичным объектом, то есть к фобии, либо к конверсионной истерии. Возможное отсутствие тревоги в последнем случае может скрывать тот факт, что конверсия, подобно фобии, есть не что иное, как вторичная проработка первичной тревоги.

​Затем последовал период, в котором тема истерии отошла на задний план. Фрейд работал над толкованием сновидений, но это не помешало ему развить более раннее открытие способом, который оказался полезным для его поздних работ: слова-переключатели (switch-words) или каламбуры. В Письме 80 он упомянул возвышенный лингвистический анализ, сделанный самим пациентом: приступ тревоги при попытке поймать жука (Käfer) прослеживается через несколько великолепных слов-переключателей к Que faire? (что мне делать?) — мужчина, у которого была гувернантка-француженка, вспомнил нерешительность своей матери относительно брака… В Письме 94 мы находим первый лингвистический анализ забывания собственного имени (Юлиус Мозен). Это было лишь упражнением для пальцев перед анализом случая Синьорелли, который последовал двумя письмами позже.

​Из этого анализа Фрейд узнал, что связи между фантазиями и «переживаниями» детства устанавливаются тем, что он назвал словами-переключателями или словесными связями. Его многочисленные примеры позволяют совершенно ясно сказать, что каждый раз они касаются означающего; как описал де Соссюр, это акустический образ, независимый от понятия (концепта). Именно означающее связывает субъекта с днями его детства. Связывает с чем именно в этом детстве? Несколькими годами ранее Фрейд ответил бы идеей травмы. Теперь его лаконичный ответ гласил: «Ни с чем, кроме зародыша сексуального импульса».

​1899 год открылся Письмом 101. Фрейд прошел долгий путь. Идея реально произошедшей травмы как причины истерии — соблазнения отцом — исчезла. Вместо этого он открыл эротические импульсы детства. Очевидно, эти импульсы развиваются по линиям эрогенных зон. В момент своего появления они странны, даже «чужды» психике. Только гораздо позже они психически прорабатываются. Это происходит в первую очередь через фантазии. Эти психические конструкции работают со словами-переключателями и выстраиваются в защитном порядке относительно исходного импульса, следуя иерархии. Актуальное ядро защитно нагружается (катектируется) таким образом, что никогда не может быть выражено в словах. Фрейд отметил, что-то же самое относится к анализу сновидений: пуповина сновидения, восходящая к той же предыстории, остается недоступной, «ядро нашего бытия» никогда не может появиться в (пред-)сознательном.

​С лакановской точки зрения это можно понять как отношение между Реальным и двумя другими порядками. Фрейдовское ядро, пупок, первосцена или мицелий, то есть динамический элемент влечения, — это невозможное Реальное, лежащее за пределами Воображаемого и Символического, сопротивляющееся всякой попытке репрезентации. Лакановское определение травмы согласуется с этими фрейдовскими идеями: «непрозрачность травмы (…) ее сопротивление сигнификации» и «патогенное ядро как-то, что ищут, но что отвергает дискурс — то, чего дискурс избегает». Реальное, по-видимому, травматично само по себе и порождает первичную тревогу как базовый аффект. Психическая проработка его в Воображаемом и Символическом направлена на построение защиты против этого травматического Реального.

​Здесь возникает другой вопрос: как получается, что психика — Воображаемое и Символическое — испытывает столько трудностей с проработкой этого ядра Реального? Как эта защитная проработка достигает успеха в Воображаемом и/или в Символическом? Ответ потребует развития теории вытеснения.

​Прежде чем перейти к этому, мы хотим выделить другой момент. В ранней теории Фрейда об истерии отец играл центральную роль. Что случилось с этой идеей в ходе концептуального развития, обрисованного здесь?

​Отец как доисторический Другой

​Если в этой новой теории происхождение истерии можно искать в инфантильных желаниях и их проработке, то роль отца кажется минимальной по сравнению с предыдущей теорией. Однако письмо, в котором Фрейд отложил идею отца-соблазнителя, было именно тем письмом, в котором он вновь ввел отца, но иным способом. После уже процитированного пассажа об отсутствии каких-либо указаний на реальность в бессознательном он отметил: «Таким образом, оставалась открытой возможность, что сексуальная фантазия неизменно захватывает тему родителей». Разработка этой мысли в его следующих письмах показывает, что из обоих родителей снова отец занимает центральную роль, хотя и в рамках фантазии.

​Новое значение отца, за пределами теории травмы, можно легко реконструировать. В Письме 52, самом важном в этой серии, Фрейд уже открыл, что каждый истерический симптом — это апелляция к «другому». Точные слова, в которых он выразил эту идею, подчеркивали одну из наиболее важных характеристик лакановского Другого: «Приступы головокружения и припадки плача — все они направлены на другого человека, но прежде всего на доисторического (prehistoric), незабываемого другого, с которым никто из приходящих после не может сравниться».

​В Письме 57 он обнаружил, что высокие стандарты любви, требуемые истериком и неизбежно приводящие к неудовлетворенности, восходят к идеализированному образу отца, с которым невозможно сравниться ни одному мужчине. Если, конечно, этот мужчина не может быть идентифицирован с тем же отцом, — в этом случае следует поток наслаждения (jouissance). Фрейд трезво описал пациентку в такой ситуации, переживавшую от четырех до шести оргазмов при каждом акте коитуса: «Старик, очевидно, обязан этим эффектом возможной идентификации с невероятно могущественным отцом ее детства, тем самым освобождая либидо, прикрепленное к ее фантазиям. Поучительно!». Фрейд заключил предсказанием, что она будет фригидной, как только выйдет замуж за молодого человека.

​«Невероятно могущественный отец ее детства»: от травмирующего перверта к идеализированному образу возлюбленного — таков значительный сдвиг в теории Фрейда относительно роли отца. Отметим мимоходом, что здесь можно увидеть третью фигуру отца: реального отца в жизни пациентов. В резком контрасте с двумя предыдущими фигурами, мы здесь снова и снова сталкиваемся с отцами больными, даже умирающими; достаточно прочитать «Исследования» для примеров. Но в то время единственное, что Фрейд извлек из этой повторяющейся характеристики, — это предположение, что длительный уход дочери за отцом делает ее уязвимой для развития истерии.

​Каково отношение между этим и тем другим развитием теории, в котором эротические импульсы ребенка в итоге проявляются как травматическое Реальное? Это отношение фактически подготавливалось спорадически, «за кулисами», когда Фрейд говорил об идентификации. В Письме 125 все наконец прояснилось. Эротические импульсы развиваются в двух слоях: автоэротическом и гетероэротическом. Автоэротизм не имеет психосексуальной цели и стремится только к локальным переживаниям удовлетворения. Истерия, с другой стороны, «гетероэротична: ее главная цель — идентификация с любимым человеком».

​Гетероэротические импульсы, фантазии и идентификация: отец как любимый человек должен быть расположен в этой последовательности. Чтобы объяснить развитие истинной истерии во фрейдовском смысле, не хватает еще одного важного элемента. «Конструкция симптомов посредством идентификации связана с фантазиями, то есть с их вытеснением в Бессознательное».

Наш канал в Telegram: https://t.me/SignAnalysis