«Это летопись катастрофы, и для меня в ней есть какая-то тайна».

Клод Ланцман «Шоа»

Неизменные берега Вислы

На углу, в направлении мизраха, ещё стоит сухое дерево,

но запомни, оно всего лишь умирает.

Это обыденный день, один из многих —

Его забирает река;

Приходит следующий.

Слово, которое что-то значило вчера, слово златотканной книги,

сегодня кусок разменной ткани,

невесомая пыль на воде.

Юдифь,

о, вдова Юдифь,

мы кайма для твоего пепла,

нечто в землях бесконечной темноты.

Колыбель качается от ветра. В ней легко.

Нас поглотили яблони, под которыми белоснежный мальчик играет на дудочке,

и резвится.

Только Некто заплетет, наметив новое созвездие,

бессмертную ханукию нам в косы,

В час, когда их расплетут,

Руки белого господина и белой дамы, отвернувшиеся от бремени вины.

Не бойся. Некто все видит.

У нас есть небо.

Завтра мы все окажемся на берегах холодной реки Леты, забыв о сегодня —

И пускай три цветка тяжело лежат, погребают нас в новые сутки.

Es wird bald ein Uhr sein

Летят искры, день за днем, летят искры.

«Нас предавали огню и раньше,

но мы никогда не спорили с Твоим святым Законом».

Дымится белая органза,

розы и пионы за окном.

Другие бутоны, непохожие ни на что,

не смогут быть раскрыты —

незаметно рассеяло их.

Германия — это поле и дерево,

ухоженные сады,

белокурые ресницы-крылья.

Где-то там, на востоке,

где гроза нескончаема,

тень в кандалах поет на реке свою песенку,

и готовится в путь

в небеса:

«Маленький белый дом

Не выходит у меня из памяти.

Каждую ночь

Я вижу его во сне».

«Запомните это», —

Он повторяет:

«Запомните это».

«Einen ewigen Namen werde ich ihnen geben, der nicht ausgelöscht werden soll». Jesaja 56:4

müselmanner

имена

из сажи, из обильной слякоти;

камни.

красное золото истории

как различимы лагерная пыль, осевшая на польские яблони,

и пыльцевые зерна лилий?

обездвиженные, мрамор,

никто, получившие в наследство черенок плакучей ивы,

партитуру для немой хвалы.

в тени твоих язвенных крыл мы прокажены, отрешены, и ветшаем.