Телефонный гудок — одна из тех штук, с которыми мы знакомы всю жизнь, и о которых никогда не думали как о чём-то, что можно слушать. Он не выражает эмоцию, хотя при этом влияет на состояние. Это клёвый тип звука, из тех, которые окружают нас в реальной жизни и на которые мы не обращаем внимание — инфраструктурный. Инфраструктурный звук организует поведение человека внутри технической системы. Он — интерфейс для систем, которые мы не можем увидеть, но которые нам нужно понимать, чтобы ими пользоваться.

И телефонная связь это очень наглядный пример. Мы не видим коммутацию, маршрутизацию, занятость линии и всякие там узлы связи — и звук превращает эти процессы в акустические знаки, даёт нам базу кодовых сигналов для ориентации в структуре, которую увидеть невозможно.

Причём кажется, что мы знали этот язык всегда. Может быть, в детстве кто-то объяснял, что вот, мол, короткие гудки — это занято, но сейчас занятость линии мы опознаём дорефлексивно, раньше, чем успеваем подумать о значении сигнала.

Можно сказать, что гудок работает не со смыслом, а с ожиданием. Без него мы бы оставались наедине с тишиной и неопределённостью — соединяется ли оно там вообще, есть ли связь, а не оборвалось ли. И тон эту неуютную тишину отменяет — пока звучит гудок, я знаю, что нахожусь внутри процесса, и знаю, в какой его части. А ещё на снятие ощущения неопределённости влияет узнаваемость тона.

В разных странах разные стандарты частот телефонных гудков и их ритмов, и гудки в Северной Америке будут отличаться от гудков в Европе. И, когда вы звоните за границу и вдруг слышите чужой тон, чужой ритм, то привычное чтение ломается: а это нормально звонит? Занято? Может, я не туда попал? И тон, который снимает состояние неизвестности, в другой акустической культуре делает обратное — тревожит, потому что не опознаётся. Короче, можно сказать так — узнаваемый язык звонка держится на привычке уха к конкретной системе знаков. Пересёк границу сети — и на время потерял язык, на котором с тобой говорит инфраструктура.

И вот тут начинается ещё кое-что интересное. То, что мы слышим как «там звонит» — не звук удалённого аппарата. Когда я в детстве звонил кому-то на домашний и слышал гудки, я думал, что именно так у человека сейчас звонит телефон, то есть вот с такими же промежутками между звуками. На самом же деле настоящий звонковый ток слишком низкочастотный, чтобы пройти по речевой линии, поэтому сеть вынуждена фабриковать слышимый звонок. То есть мы слышим не натуральный звук телефона на другом конце, а репрезентацию удалённого события, его «постановку».

Ещё одна такая постановка — камера в телефоне. Вы наверняка знаете, что кадр снимается бесшумно, а звук затвора телефон проигрывает через динамик. И, например, в Японии и Корее его вообще нельзя выключить и он работает даже в беззвучном режиме — чтобы все вокруг услышали, что их сейчас фотографируют. Или гул электромобиля на небольшой скорости — мотор почти не слышно, и регуляторы обязали добавлять звук, чтобы пешеход успел понять, что едет машина. И гудок — фикция сильнее, чем затвор и электромобиль. Те приклеены к реальному событию здесь и сейчас, чтобы человек мог их расслышать — кадр щёлкнул, машина едет — а гудок изображает удалённое событие, с которым может быть даже не синхронен.

В гудке сходятся сразу несколько уровней: помимо технического есть семиотический — тон как знак состояния сети; социальный — пользователь учится доверять звуковым сигналам инфраструктуры; аффективный — тон снижает неопределённость ожидания, заменяя тревожное молчание понятным статусом; исторический — у каждой сети своя звуковая культура, к которой привыкает ухо. И — вся эта система держится на маленькой фикции. Сеть не даёт нам услышать, как у другого человека звонит телефон — она даёт услышать собственную работу и убеждает, что это и есть присутствие на том конце. Гудок дисциплинирует неопределённость, озвучивая не само событие, а его репрезентацию. 

И мы ему верим.