Каждый раз, когда я смотрю программы-интервью, я часто слышу вопрос: «Какое Ваше первое воспоминание?» и все, как ни странно, могут на него мгновенно ответить. Я после одного такого интервью несколько следующих часов провела в попытках вспомнить хоть что-нибудь, произошедшее раньше вчерашнего вечера. Нет, я помню, что зовут меня Ира. Я помню, что живу я в г. Дангэ, помню, что я работаю в школе и преподаю ученикам 5–8 классов изобразительное искусство. Остальные же воспоминания будто вытеснил кто-то, подло украл или передарил.

Этим утром в своей уютной квартире я натолкнулась на странное изображение из фотоаппарата. Там была изображена молодая улыбчивая девушка, которая смотрела прямо на меня. Рядом с нею была ещё одна женщина, но уже сильно постарше. Вдруг я вспомнила женщину постарше, точнее, как она мне говорила: «Ирочка, ну на что ты так вырядилась? Ну так же нельзя совсем!» Это было так странно, будто я её знала, будто она мне была знакома, но я совершенно не могла понять, откуда я её знаю. Я стала вспоминать школьных работников, но никого там похожего так и не смогла обнаружить. Это меня несколько испугало. Но я продолжала думать и пыталась вспомнить.

Вдруг я обернулась к шкафу и увидела своё отражение в зеркале. Сначала я сильно засмеялась, но потом пристально начала разглядывать. Так я узнала, что у меня бледно-белые длинные волосы, которые закручивались на кончиках. Я старалась их как-то выпрямить тут же, но не получалось. Как бы я ни вертелась, с правой стороны головы не хватало одного элемента для полной симметрии. Если взять и чуть вздёрнуть волос, то видно, а если опустить, то не видно. Кажется, это называется ушо или ухо, я этого не могла вспомнить. Я повернулась назад к комоду и снова взглянула на ту фоту двух женщин. Тут я поняла, что та, что помоложе, очень напоминает меня, будто сестра моя. Правда у неё ушей два, а у меня одно. Такое различие для сестёр необычно. В моей школе я обучала двух сестёр, но у них было по два ушей, а у меня всего одно. Но нос у этих сестёр разный, значит, и у нас может быть с сестрой разное количество ухов? Но таких сестёр я мало видела, чтобы как я. Может, это всё-таки я? Но куда тогда делось ушо? Непонятно.

Каждое утро я вставала в 8:30 утра. У меня был маленький будильник, мой друг, который звенел как соловей. Я просыпалась всегда с удовольствием и, надевши блузу, скоро бежала в школу. Урок начинался в 9:00, и я всё время опаздывала. Я столько пыталась поставить будильникчик раньше, но не знала как. Вероятно, его нужно было отнести в мастерскую, но никак не доходили руки. Вот и этим утром я быстро вскочила, наскоро наделась и прибежала в школу к 9:07. Обычно мне это сходит с рук, реже — жалуются ученики, но вот сегодня меня заметила директресса.

— Ну здравствуйте, моя ненаглядная! А я тут Вас стою и караулю. Ну что ж, моя родная, что ж мы так опаздываем? — грозно, но учтиво поинтересовалась она.

— Галина Валерьевна, дык первый и последний раз!

— Где ж первый? Вы, моя хорошая, мне тут плечи на ноги не кладите! Знаю я Ваши первый и последний. Вы думаете, раз у Галины Валерьевны дел невпроворот, то она вот не сможет за вами всеми уследить? А она может, да ещё и как. Вас вот на собрании не было в том месяце, а я там говорила, что мне поставили камеры наблюдения, и теперь уж я слежу за нашими педагогами. Это, что называется, третий глаз! Или пятый, камера-то не одна. Так. Вот месяц прошёл, все учителя поравнялись, и только Вы, моя прелестная, так и ходите как часы к 9:07. Уроки, я Вам напомню, с 9:00, и уж, это самое, так и в районный центр по образованию доложут! Полетите как птица с нашего учебного заведения, да и я вместе с Вами. Не положено, моя синичка. В 9:00 уж были б в кабинете, я бы Вам и слова плохого не сказала, не то всё мимо приходите. Так что, моя пёстрая, давайте мне, чтобы вовремя отныне ходили. Не то я сама в те образования позвоню и всё об Вас расскажу там!

— Галина Валерьевна, увольте, зачем же сразу туда? Я клянусь, буду приходить. Сегодня же пойду к мастеру, это всё будильникчик мой, всё он, проклятый. Схожу. Буду ещё и раньше приходить!

— Ну, краса моя, Вы замудрили! Уволить я Вас не уволю. Поди найди нынче учителя, все охранниками заделались. Вон, Анатолий Викторович сидит там в форме. Такой талантливый химик был, а теперь сидит вот в будке своей и охраняет. Мы с Геннадием Валерьевичем всё его вытолкать оттуда хотели, да ни в какую! Говорил, мол, что быстро по образованию позвонит. Ну никак уроки вести не хочет! Поди узнай, откуда ещё он будку себе эту приволок, но я её уже в капитал школы приписала. Мне и депутат грамотку выдал… Так, ладно, мне пора. В общем, воронок мой красноречивый, Вы мне давайте тут не шалите! Бегите на урок, быстро!!!

Диалог с директрессой меня расстроил. Она столько всего необычного наговорила, что я даже запуталась и решила переписать сюда. Тогда надо было спешить на урок к восьмому классу, так что я побежала скорее к ним рисовать и рассказывать про художников. Я, честно говоря, обожала рассказывать про художников, да и работу свою любила. Но учеников побаивалась. Причин объяснить не могу, просто боялась. На этот раз я трижды перекрестилась, поклонилась в дверь и вошла в класс.

С восьмым классом, как и со всеми остальными, мы проходили всегда Винсента Ван Гога — нидерландского художника-постимпрессиониста, чьи работы оказали вневременное влияние на живопись XX века. За десять с небольшим лет он создал более двух тысяч произведений, включая около восемьсот шестьдесят картин маслом. На этом обычно моя лекция прерывалась, и я только говорила: «Рисуйте! Вперед! У вас получится! Рисуйте как Винсент!» и остальные минуты просто ждала, когда ученики сдадут свои работы.

Оценки я ставила плохие. Объясню почему. С собой я всегда носила книжицу, где было много фот картин Винсента. Если же картины там не оказывалось, или не удавалось найти сходство с оригиналом моего каталога, то я просто ляпала два. Однажды ученик десятого класса принёс мне заранее заготовленную распечатку одной из картин и сказал: «Вот моя работа, Ирина Витальевна!» Я так была поражена, так смеялась, но поставила ему пять сразу за весь год в журнал. Мне потом влетело от директора за «такие вольности», но картину ученика я повесила в квартире, и она до сих пор радует мой глаз.

Я, наверное, выше ошиблась. «Мои глаза», конечно же. Глаз у меня было два, я даже сейчас проверила, сосчитала. Сегодня я тоже поставила всем двойки и колы, кроме Насти. Она была дочерью местного прокурора, и он мне обещал «расправой», если я не буду ей ставить пять. Я послушалась, но ставила четверки. На том и сошлись, больше они меня не беспокоили. В конце урока я как всегда сказала: «Дети! Вы мои прелестные создания! Я хоть и поставила вам все двойки, но я вас так люблю! Вы такие у меня талантливые! Но не как Винсент…» Потом я обычно начинала плакать и стремилась быстрее убежать. Сегодня урок был первым и последним, так что я от греха подальше побежала сразу из школы.

По дороге в мастерскую я вспомнила ещё один факт — у меня была мама! Быть её не не могло, потому что у всех детей она была. Это я точно знала. Я же тоже была ребёнком Ирочкой, не могла же я сразу стать Ириной Витальевной. А может, это она была второй женщиной с той сестрой на фоте? — эти мысли занимали меня прямиком до мастера-часовика.

Часовик-мастер был какой-то неотёсанный, вот мой диалог с ним:

— Здравствуйте! Я бы хотела будильникчик свой отремонтировать, там надо перевести, чтобы он пораньше, мой родной, звенел!

— Какой это я тебе родной? Или ты про будильник? Лена, опять эта пришла со своим будильником. Я уже не могу с ней. Ленааа!!!

(ответа не последовало тогда от Лены почему-то, хотя я её ждала. Но он продолжил)

— Так, ладно. Где он, ваш этот будильник?

— Дома!

— Да что ж такое… Ну приноси!

— А так нельзя починить?

— Нет! Всё, давай, ступай отсюда, красавица. Ты приноси, и будем «чинить»! Всё, я занят! Вали по добру.

Меня несколько обидело такое отношение, хоть в конце он и похвалил меня, всё-таки «красивой» назвал. Меня так только Винсент называл. Но кто ж знал, что будильникчик мой надо было сюда нести? Писать надо! Надо было на объявлении писать такую информацию, я такие тонкости не понимаю. Пришлось идти домой.

Дома я передумала снова идти к часовику, он меня пугал. Я стала вплотную смотреть на мамину фоту и снова вспомнила. Я всё-таки решила, что это она. А вспомнила я, что мне нужна соседка, не то не потяну квартплату. Оплата была в нашем городе очень высокая, а зарплаты едва хватило оплатить семьдесят процентов от необходимой суммы. Сумма была прописана в законодательном акте, и при невыполнении условий исполнения законодательного акта причиталось сесть в тюрьму и сидеть там до следующей выплаты за следующий отчетный период. Чтобы избежать и суммы и сумы, я собиралась нанять соседку, но позабыла. У меня была одна уже. Я её на улице встретила, где она приставала к разным женщинам с такой речью:

— Девочки, записываемся на ноготочки! — кричала тогда она им. Я решила, что мне нужна другая соседка в квартиру. Эта совсем никак не подходила. Что-то меня в ней пугало, но я никак не могла объяснить, что именно, а теперь и не помню.

Помню, что мама мне когда-то сказала, что я очень тщательно выбираю соседку. После первой на собеседование девушка пришла без ногтей вовсе, и я ей тоже отказала. Мама сказала, что это жестоко, но что я могу поделать? Рвать ногти ради моего соседства точно не нужно. Я людей люблю.

Мама всегда спрашивала, почему я так придираюсь к слову «ноготочки». Для меня это что-то вроде показателя, но чего? По телевизору сказали «экономический показатель», но кажется, это не совсем то. Но опять же, какие могут быть ноготочки, когда в Сирии война? Когда столько голодных и обездоленных. Когда непонятно что завтра произойдет, что с нами всеми будет. О чём это я? Ах, да.

Я помню, когда я приехала из Афганистана, перестала обращать внимание на вот это вот всё девочковое. Я только носила блузу и зелёные штанцы и всё. К чему привело моё невнимание? Я не могу найти себе соседку и подругу. Одна вскоре ушла из-за того, что я попросила копию её свидетельства о рождении. Почему-то ей показалось это неприличным. Другая — потому что я спросила, как Вильгельм Дильтей определял религиозную веру. Третья — потому что я спросила про косинусы, а она сказала, что не знает такую марку. Четвертая ушла из квартиры, когда я спросила, хоронила ли она когда-нибудь людей.

Все от меня уходили, и я до сих пор находилась в поиске. Пока помню, я срочно должна это записать. Кто-то стучит. Это опять, наверное, Людмила со своим мужиком поругалась. Пойду открою.

Да, это Людмила была у меня. Она такая красивая, да и ушей у неё оба. Но она всё время на меня кричит и обижается. Потом мы пили чай и примирялись друг с другом. Вот она припомнила моего Винсента и ругала его до чая. Снова запишу всё, чтобы не забыть:

— Мазня паршивая  твой Ван Гог!

— Людочка, ну что же ты так категорична. Почему же сразу мазня? Я же всё-таки учитель, мне виднее. У меня и категория на этот случай есть.

— Ирка, да пошла ты! Знаю я таких учителей. Бывали у меня такие, чуть что — кол. А я актрисой хотела стать, петь хотела. А мне говорят: «Люда Бурундук, тебе кол, будешь полы мести!" И кто сейчас полы метёт? Не я точно, учёлки сраные.

— Люда, даже по радио на той неделе вот говорили, что Ван Гог великий. Ты же знаешь, как я его люблю, и всё равно вот оскорбляешь. Ты не понимаешь ничего в искусстве!

Дальше была небольшая палка или перепалка или попалка, но я её не хочу записывать. Важно, что я внезапно вспомнила про то радио. Вот так всегда ко мне и приходят воспоминания, а я их потом забываю. Когда я это осознаю, для меня это что-то вроде волшебства. В такие минуты я хвалю свой интеллект. А Люда, та в итоге ушла. Не знаю, что у нее случилось, но она у меня всё пожрала.

Дома у меня было красиво, я вот только осмотрелась. По стенкам висели большие картины, даже на серванте. Репродукций было так много, и все принадлежали перу моего прекрасного Винсента. Пару раз я даже нашла в самой стенке несколько его спрятанных работ и повесила в уборной. Потом долго хохотала и делала фоты. Говорила про себя только «Вот унитаз, а вот Винсент!» и снова хохотала.

Не могла я и вспомнить, откуда столько его работ у меня дома. Ко мне вдруг постучали, надо отвлечься. Там был Саша, ухажёр Люды.

— Позвольте войти, Ирина!

— А Вам ещё чего? Люды нет.

— Люда меня и послала, говорит у Вас много картин Ван Гога, а я уж так его люблю.

— А, Вы тогда, Саша, проходите. Картин у меня почти нет. Только воспроизводимые копии, то есть фоты.

— Ой, как вы, учителя, всё-таки сложно говорите. Ну-с, поглядим на вашу коллекцию работ мастера.

— Ого, а Вы не поскупились на копии, всё по Беньямину прям. Правда будто наоборот!

— Вы, Саша, лучше идите. Я Вас пустила, а Вы меня обижаете, как Люда Ваша. Но Люда как сестра мне, а Вас я вижу первый раз. Такого я не ожидала. Ещё бы и знала о каком Вы говорите. Да, не было у меня давно ремонта. Ну и что? Вам-то какое дело? Ступайте, прошу. Свинство. А фраз на французском я не знаю, я английский учила, так что мне неведомо что такое «бин, а мину». Ну, идите!

Саша ушёл, но я была потом как на иголках. Какой-то он неприятный типаж. Всё меня обзывает, да и на французском. Люда и та такое себе не позволяет. А этот так и стремится уличить в незнании. Но я много знаю, я учитель никак! Дальше я решила поужинать, но еда моя вся куда-то пропала, пришлось отпивать пустой чай и есть сухие куски хлеба. Потом я вспомнила маму, всё-таки это она изображена на той фоте, но её уже нет со мной. А где она? Этого я не знала, но решила, что она уехала. Так говорили мои ученики, когда я спрашивала, почему не приходят на собрание их родители. Видимо, моя тоже уехала.

Весь остальной вечер я рассматривала Винсента и тайно с ним говорила. Он много говорил вообще, чаще всего хвалил. Мы смеялись и долго обсуждали мою живопись. Она ему нравилась, а я кокетливо не соглашалась. Потом я лезла в сервант и доставала свои картины, показывала ему, вертела так и сяк, а он строго оценивал. Обычно говорил: «Это никуда не годится, Ирочка!» или про другую: «Ирочка, ты талант!» Иногда он так говорил про одну и ту же картину, после чего мы долго смеялись. Вместе.

Потом я достала свою последнюю картину, даже название ей придумала. А он только разочек взглянул на это изображение и замолчал. Лицо его стало серьёзным и даже грустным. «Никак вот-вот заплачет!» — смешливо подумала я. Я смотрела на него с искренней улыбкой, но он медленно поднялся и молчаливо ушел. А я так и осталась хохотать и разглядывать свой «Распад ауры».