Create post
Poetry

Не слепой Купидон

Александр Марков 🔥

Три состояния материи: сфера Караваджо и Амор Тассо

Известен плафон Караваджо с изображением трех состояний материи на вилле Людовизи (ок. 1597): Плутон с Кербером символизирует твердое состояние, Посейдон с морским конем — жидкое, Юпитер с орлом — газообразное. В центре композиции сфера: от руки Зевса идет знак Рыб, далее следуют Овен, Телец и Близнецы — так вся весна и начало лета охвачены метаморфозами вещества. Но почему порядок обратный: не движение от зимней твердости к летнему пару, но наоборот, от парящего Юпитера начинается обратное движение к твердому и жидкому? Неужто ход календаря — это ход к глубинам земли? И почему Зевс парит обособленно, тогда как земля и вода сплетены, и вместе вышли на путь существования?

Разгадка в прологе пятиактной пасторали Тассо “Аминта” (1573). Пролог этой пасторали представляет собой монолог Амора, сбежавшего от матери-Венеры в леса, чтобы обрести и свое настоящее предназначение, и настоящую славу. Амор скрывается «в человеческих обличьях» (sotto humane forme) и под пастушескими одеждами — множественность одежд и изменчивость самого человеческого облика и может скрыть настоящего бога. Уход в лес — это уход от прозрачности воздуха, от присутствия любви везде, к множественности форм, и путь к такой твердости лежит через влажные леса, с источниками, через тот идеальный пейзаж, без которого немыслима любая пастораль.

Амор говорит о себе как о верховном боге, причем не просто правящим на небе, но пронизывающем все небо — мы бы сказали “как газ”, но тогда этого слова еще не было. В отличие от лесных божков или «толпы богов» (la plebe de gli Dei), великий бог переполняет своим величием само небо, он не просто живет на небе, но своей мощью поражает и тех богов, которые лучше всего обжились на небе. Тогда понятно, что он оказывается богом не просто высокого неба, но летнего солнцестояния: и потому высокое небесное состояние и начинается со знака зодиака, упирающегося в летнее солнцестояние. Именно тогда лес виден яснее всего, и господство над лесом и оказывается господством над всеми чувствами людей. Лес высыхает, а чувства становятся твердыми.

Мощь любви оказывается сильнее трех богов: Марс теряет окровавленное оружие, Нептун — потрясающий землю трезубец, тогда как всевышний Юпитер — «вечные молнии». Мы видим тех же богов, что и на плафоне Караваджо, только Плутон заменен Марсом: уже произошедшая смерть — смертью грядущей. Важно, что боги изображаются с атрибутами, и более того, способность Нептуна вызывать землетрясения важна и здесь, и там. Спуск от созерцания небес к земле грозит тем, что молнии в воздухе поколеблют леса, а морская вода — землю.

Амор жалуется, что мать ему не дает гулять среди простых людей, требует служить придворным, а простым людям внушают низкопробную любовь «слуги, младшие и братья» Амора. Потому он и решил «поселиться средь лесов» (Ricovero ne’ boschi), поближе к простым людям. Его жребий — лук золотой и факел, он обладает настоящими атрибутами, которые он может спрятать так, что никогда их не потеряет.

Мать обещает людям за розыск Амора наслаждение любви, но люди-то знают, что кто зовется любовью, тот дарует лучшую любовь — любовь внушает любовь лучше, чем богиня любви (che son l’Amor, d’amor m’intendo) — меня ценят за любовь, говорит Амор, ко мне стремятся как к любви. Таким образом, стремление к Амору и есть стремление к настоящему воздуху, в котором и разлита любовь; любить столь же естественно, сколь и дышать. Тогда понятно, почем он господствует в воздухе как более ясный и блистательный, чем сам Зевс — потому что в нем нет уже ничего земного, он стал господином над самой изменчивостью мира, пребывая при этом в собственной ясности как неизменной решительности.

Амор скрывается, приняв совсем незнакомый облик (istarne anco più occolto): факел его стал лозой, пламя сделалось незримым. Это притворство, которое и заставляет обратиться время вспять: где раньше стремление людей торопило время, теперь вещи спрятаны и возвращают нас к начальному твердому времени, к земли с ее тяжестью и сыростью, к ранней весне, когда из незримости и скудости земли вдруг прорастают первые побеги. Одного притворства, а вовсе не каких-то больших соображений, достаточно, чтобы время не бежало, но возвращалось на землю, и при этом обретало свой апофеоз в летнем солнцестоянии — выстраиваясь в триумфальном шествии за этим апофеозом.

Но как только была замаскирована стрела, перестав быть «золотой», то и рана от стрелы тоже стала невидимой и потому неизлечимой. Стрела Амора у Тассо предназначалась для Сильвии, спутницы Дианы, которая не ответила на любовь пастуха Аминты. Острие, будучи незримым, должно углубиться в рану; а чтобы острие лучше вошло, нужно подождать сострадание (pietà) смягчило лед вокруг сердца. Мягкость сердца не причина большего страдания, но необходимость страдать. Здесь и совершаются два потока времени и два отношения состояний веществ. Если мы переходим от привычной жестокости к страданию, то это прямое течение времени: жестокое сердце плавится, получает жидкое состояние, тогда как всеобщая власть Эрота и заставляет сердце страдать. Здесь мы видим, как формируется важнейшая уже для новой науки идея, что газ повсюду проникает, что это состояние вещества особого качества, а не просто некоторое место вещества с особыми признаками.

Но также можно понять это и как способность всевидящего Амора подождать, когда ситуация сложится наилучшим для него образом. Это уже не логика исторической причинности, но логика интенций: как сам Амор и есть людская “интенция”, так же точно и страдание оказывается интенцией, а не результатом взаимодействия причин или мести. Тогда Амор полновластно владеет временем, оказывается царем и над движением знаков зодиака, и способен подождать нужный поворот судьбы, ибо его всевидение, золотые стрелы зрения — его жребий. Именно то, что у Афродиты лишь атрибут, лишь украшение ее жизни и лишь работа, то, хвалится Амор у Тассо с начала, у него и есть интенция, сама способность делать любовь очевидной, а не только увлекающей.

Сам Амор хвалится, что он пришел сам, а не его слуги, потому что тогда леса отзовутся самыми лучшими песнями любви, «сделаю сладостным звук языка» простецов (Raddolcirò de le lor lingue il suono). «Это и есть моя чистая вышняя слава и великое мое чудо, соделывать сходными» простецов и героев. Притворство Амора должно опровергнуть славу его как слепого Купидона (образ, столь хорошо исследованный Панофским): он без труда находит оружие, которыми его мать пленяет, а которыми он организует свой собственный календарь страданий. Но только пережив эти страдания уже не по условному календарю богов и созвездий, а в реальном течении времени, можно дойти до всепроникающего счастья.

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author