radio.syg.ma


radio.syg.ma is a community platform for mixes, podcasts, live recordings and releases by independent musicians, sound artists and collectives
Create post
Art

КАМЕННЫЙ БЕРЛИН

Алексей Поликовский
Дом на заднем дворе, без бокового крыла. 1981. 25×19,2 см.

Дом на заднем дворе, без бокового крыла. 1981. 25×19,2 см.

Декабрьским стылым вечером 1988 года я позвонил в дверь квартиры в одном из домов в берлинском районе Панков. Дверь открылась. Передо мной стоял бородатый задумчивый человек в сером свитере и тёмных мятых брюках. На носу у него были очки с круглыми стёклами, в серебристый тонкой оправе. Глаза из–за стекол смотрели на меня спокойно и изучающе. Он провёл меня по просторному, ярко освещенному коридору и распахнул дверь в огромную комнату.

Бородатого человека в джон-ленноновских очках звали Манфред Бутцман. Комната, в которую мы вошли, было так тесно заставлена всевозможными предметами, как бывает перед переездом. Тут были два тяжелых крупногабаритных чертежных стола с поднятыми досками. Картонные папки, чуть ли не в метр длиной, громоздились повсюду. Тубусы высились в углах, как указующие вверх пальцы. В углу была натянута верёвка, к который прищепками для белья были прицеплен выдернутый из какого-то старого альбома парадный портрет Сталина. Генералиссимус мудро и ласково улыбался в усы. Рядом, тоже на прищепках, висели письма немецких детей Сталину. «Дорогой дедушка Сталин!, — было выведено крупными круглыми буквами. — Тебе пишет мальчик Франц Кноблох. Я хочу пожелать тебе в новом году…» Мгновения мы стояли бок о бок, рассматривая письма. В том декабре говорить в ГДР о Сталине было невозможно. Месяц назад были запрещены фильмы «Покаяние» и «Холодным летом 1953». Бутцман именно этой зимой задумал антисталинский коллаж. Он хмыкнул бороду, усмехнулся. Спросил:

— Это правда, что у него был закон, по которому сажали двенадцатилетних детей?

— Правда. Двенадцатая статья УК.

Он помолчал, кивнул головой, как бы подтверждая сам себе свои мысли. Потом сделал шаг, увлекая меня вглубь комнаты — и лёгким и точным движением выдернул откуда-то снизу, из хаоса, картонную папку и положил её на стол, передо мной. Откинул обложку. Это был труд семи или восьми лет его жизни, труд в котором он обрел себя как художник и как человек — серия гравюр «Каменный Берлин».

Потом, когда мы сидели за маленьким столиком у стены (между нами стояли гранёная бутылка шнапса два стаканчика), я спросил его — как он пришел к своему «Каменному Берлину», с чего начал?

Он подумал, не торопясь. В нём было спокойствие очень уверенного в себе человека, который не боится пауз и позволяет себе думать ровно столько, сколько хочется.

Потом заговорил.

В 1978 году один из друзей подарил ему фотокопию не очень старой, но очень редкой книги. Жизни этой книге было отпущено всего три года; появившись в 1930 году, она была сожжена нацистами в 1933 «за извращение нашей истории и дискредитацию великих фигур». В этой книге не было ни слово о политике. Её автор, Вернер Хегеман, писал об архитектуре Берлина. Архитектуру он рассматривал как выраженный в камне и бетоне дух времени: «Каждый город — это каменное, но при этом точное и не способное к обману выражение духовных сил, которые век за веком влияли на его постройку».

В те годы Бутцман, сознательно или бессознательно пытаясь ускользнуть от серой, облипавшей душу действительности, зарывался в прошлое, в старые книги по искусству и архитектуре — и находил там мысли, которые объясняли ему время, в которое он жил. «Город не может быть красивее, чем его уродливейший дом для рабочих. Задние дворы города, а не его площади — вот истинный масштаб ценности города и его силы». (Бенджамин Марш Планировка города 1909). Вернер Хегеман подтверждал эту мысль — в своей книге, которая называлась «Каменный Берлин», он учил искать новые и необычные точки зрения на здания и события.

Эта книга — стопка фотокопий в 7 см толщиной — и послужила ключом и пружиной для будущей работы Бутцмана. Он положил картонную папку на стол передо мной, раскрыл её.

Там, в белых рамочках паспарту, лежали гравюры, каждая из которых была оттиснута им в 12 экземплярах. Эти гравюры сделали ему имя. Их покупали у Бутцмана Гравировальный кабинет государственных музеев ГДР, академия художеств, музеи Халле и Берлина, а также коллекционеры разных стран. Я медленно перебирал листы. Он стоял за моим плечом и смотрел на собственную работу с тем отстраненно-спокойным и даже скептичным видом, который заставляет предположить, что этот человек все время пребывает на высотах созерцания, где мысли текут плавно, как реки. Не оборачиваясь, я спросил его, что он думает о современном авангарде — и назвал несколько фамилий. Он снова хмыкнул, сказал, что ничего не знает о них — и добавил, что не любит авангардистов. Они есть везде — в Японии, в Америке, в Советском Союзе, и везде они похожи друг на друга. Он же, Бутцман, считает, что художник должен суметь выразить то, чего нигде больше нет и что, может быть, невозможно выразить словами — воздух города, его ауру, его душу.

Гравюры были простые, даже примитивные — резкий, угловатой штрих, грубоватый рисунок. В них была сохранена жёсткость — жёсткость гравировального резца и остро отточенного карандаша с твёрдым грифелем, который Бутцман предпочитал всем другим орудиям рисования и письма. Все гравюры были реалистичны — в том смысле, что любой житель Берлина, района Панков, без труда мог бы сказать, что за место изображено тут. Но было в этих скупо и жёстко сделанных гравюрах и что-то такое, что заставляло вглядываться в них, ища отгадки. Они вызывали тоску. Это «что-то» было упрятано вглубь листа, оттеснено в углы, зашифровано в тени — и можно было бы гадать и предполагать, если бы Бутцман не выразил это сам.

Передо мной лежала очередная гравюра. Она называлась «Еврейское кладбище»: жилой дом в пять этажей, деревья, стена и за ней — покосившиеся кривые надгробные камни в снегу. Я долго смотрел, зачарованный угрюмым пейзажем. Вдруг Бутцман выступил из–за моей спины и с усмешкой провёл пальцем по гравюре. «Линии окон переходит в линию надгробных камней», — показал он горизонталь, которая «держала» композицию и в которой и была отгадка. «Жизнь переходит смерть», — объяснил он коротко. В его голосе было явное удовольствие — удовольстве человека, который знает, что сработал хорошо, на славу.

Еврейское кладбище, 1981. 20,5×22,5 см

Еврейское кладбище, 1981. 20,5×22,5 см

Тогда, в начале восьмидесятых, начиная свой «Каменный Берлин», Манфред Бутцман поворачивался спиной к тем городским пейзажем, которые в путеводителях и газетах назывались символами «нового социалистического Берлина». Он уходил от Александр-плац, от Дворца республики, от домов центральных проспектов, похожих на раскрашенные спичечные коробки. Берлинская телебашня, если и появлялась на его гравюрах, то каким-то несуразным нелепым монстром, проткнувшим город в самый его серёдке. Он мерил Берлин шагами, забирался в тихую мрачную глубину города, подальше от огней, баров, кафе, дискотек, витрин и толпы. Его влекла другая жизнь — жизнь, не предназначенная напоказ; его влекли резкие, необыкновенный ракурсы: вид на город из тёмных дворов, панорамы городской железной дороге, трубы подземных переходов. Он, родившийся в Потсдаме, блуждал по району Панков, который стал ему духовной родиной — олицетворением Берлина, каменным символом времени. Ни на одной из гравюр Бутцмана нет ни одного человека. Было ли это отсутствие людей на его гравюрах и рисунках отображением того одиночества, которое он испытывал в самый разгар напыщенных и неискренних лет? Может быть. Меня, во всяком случае, не оставляет ощущение того, что он, восемь лет подряд рисовавший сложенные из камня стены, в итоге нарисовал нечто невидимое и неуловимое — время, которое мы прожили.

Итальянская вилла в Панкове, 1987. 18,9×19,4 см.

Итальянская вилла в Панкове, 1987. 18,9×19,4 см.

Берлин Бутцмана — Берлин эпохи Хонеккера, занявшей два десятка утомительных лет — это город серых задних дворов, мостовых, расплывающихся слякотью, тёмных окон, угрюмых громад. Это город, отодвинутый в тень, город, мрачно и тяжело поднимающийся за сияющей огнями и раскрашенной яркими красками декорацией жизни. Это город заброшенных вилл, за стенами которых когда-то была жизнь, а теперь банды одичалых подростков жгут костры на мозаичных полах. Это город, где к глухим стенам домов притулились убогие гаражи — прибежище убогих «Трабантов».


Манфред Бутцман за работой. Восьмидесятые

Манфред Бутцман за работой. Восьмидесятые

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.

Author