Этот текст содержит в себе речи и мнения анархистов по поводу синдикализма и революционного синдикализма. В особенности мнения ревностного синдикалисита Пьера Монатта и ревностного анархиста Эррико Малатесты.

Речь Пьера Монатта за синдикализм

ДЕВЯТОЕ ЗАСЕДАНИЕ. Среда, 28 августа. — Вечернее заседание.

Огромный зал Планциуса буквально переполнен, когда в 9 часов Ланге объявляет заседание открытым. Повестка дня предусматривает обсуждение следующего вопроса: Синдикализм и Анархизм. Слово в качестве первого докладчика предоставляется товарищу Пьеру Монатту из Парижа, члену комитета Всеобщей конфедерации труда (CGT).

ПЬЕР МОНАТТ. — Моё желание — не столько дать вам теоретическое изложение революционного синдикализма, сколько показать его в деле и тем самым дать говорить фактам. Революционный синдикализм, в отличие от социализма и анархизма, предшествовавших ему на этом поприще, утвердил себя не столько теориями, сколько действиями, и искать его следует больше в действии, чем в книгах.

Нужно быть слепым, чтобы не видеть всего того общего, что есть между анархизмом и синдикализмом. Оба преследуют полное искоренение капитализма и наёмного труда посредством социальной революции. Синдикализм, являющийся доказательством пробуждения рабочего движения, вернул анархизм к сознанию его рабочих истоков; с другой стороны, анархисты немало способствовали тому, чтобы увлечь рабочее движение на революционный путь и популяризировать идею прямого действия. Таким образом, синдикализм и анархизм воздействовали друг на друга к величайшему благу обоих.

Именно во Франции, в рамках Всеобщей Конфедерации Труда (CGT), родились и развились революционно-синдикалистские идеи. Конфедерация занимает совершенно особое место в международном рабочем движении. Это единственная организация, которая, открыто объявляя себя революционной[1], не имеет никаких связей с политическими партиями, даже самыми передовыми. В большинстве других стран, кроме Франции, первые роли играет социал-демократия. Во Франции CGT оставляет далеко позади себя — как по численной силе, так и по оказываемому влиянию — Социалистическую партию: она претендует на то, чтобы представлять одна весь рабочий класс, и она высокомерно отвергла все заигрывания, которые ей делались за последние годы. Автономия составила её силу, и она намерена оставаться автономной.

Эта претензия CGT, её отказ иметь дело с партиями, снискали ей со стороны раздражённых противников эпитет «анархистская». Однако нет ничего более ложного. CGT, обширное объединение профсоюзов и рабочих союзов, не имеет официальной доктрины. Но все доктрины представлены в ней и пользуются равной терпимостью. В конфедеральном комитете есть некоторое число анархистов; они встречаются там и сотрудничают с социалистами, подавляющее большинство которых — следует отметить это мимоходом — не менее враждебно, чем анархисты, всякой мысли о соглашении между профсоюзами и Социалистической партией.

Структура CGT заслуживает того, чтобы о ней знали. В отличие от структуры столь многих других рабочих организаций, она не является ни централистской, ни авторитарной. Конфедеральный комитет — не то, что воображают правители и репортёры буржуазных газет: не директивный комитет, соединяющий в своих руках законодательную и исполнительную власть. Он лишён всякой власти. CGT управляется снизу вверх; у профсоюза нет иного хозяина, кроме него самого; он свободен действовать или не действовать; никакая внешняя по отношению к нему воля никогда не сдержит и не приведет в действие его активность.

Итак, в основе Конфедерации лежит профсоюз. Но профсоюз не входит в Конфедерацию напрямую; он может сделать это лишь через посредство своей отраслевой федерации, с одной стороны, и своей биржи труда, с другой.

Именно объединение федераций между собой и объединение бирж и составляют Конфедерацию.

Конфедеральная жизнь координируется конфедеральным комитетом, образуемым одновременно делегатами бирж и делегатами федераций. Рядом с ним действуют комиссии, избираемые из его состава. Это комиссия газеты (Voix du Peuple — «Голос народа»), контрольная комиссия с финансовыми функциями, комиссия по забастовкам и всеобщей забастовке.

Конгресс является единственным сувереном в решении коллективных дел. Любой профсоюз, каким бы слабым он ни был, имеет право быть представленным на нём делегатом, которого он сам выбирает.

Бюджет Конфедерации самый скромный. Он не превышает 30.000 франков в год. Непрерывная агитация, приведшая к широкому движению мая 1906 года за завоевание восьмичасового рабочего дня, поглотила не более 60.000 франков. Столь ничтожная цифра когда-то, когда она была обнародована, вызвала изумление журналистов. Как! с несколькими тысячами франков Конфедерация могла поддерживать месяц за месяцем интенсивное рабочее движение! — Дело в том, что французский синдикализм, если он беден деньгами, богат энергией, самоотверженностью, энтузиазмом, а это такие богатства, рабом которых не рискуешь стать.

Не без усилий и не без долгого времени французское рабочее движение стало тем, что мы видим сегодня. За тридцать пять лет — со времён Парижской коммуны — оно прошло через множество фаз.

Идея сделать пролетариат, организованный в «общества сопротивления», движущей силой социальной революции, была главной, фундаментальной идеей великого Международного товарищества рабочих[2], основанного в Лондоне в 1864 году. Девизом Интернационала было, как вы помните: «Освобождение рабочих будет делом самих рабочих», — и это по-прежнему наш девиз, всех нас, сторонников прямого действия и противников парламентаризма. Идеи автономии и федерации, столь почитаемые среди нас, вдохновляли когда-то всех тех, кто в Интернационале восставал против злоупотреблений властью со стороны Генерального совета и после Гаагского конгресса открыто принял сторону Бакунина. Более того, сама идея всеобщей забастовки, столь популярная сегодня, — это идея Интернационала, который первым понял заключённую в ней силу.

Поражение Коммуны развязало во Франции страшную реакцию. Рабочее движение было резко остановлено, его активисты были убиты или вынуждены уехать за границу. Однако через несколько лет оно восстановилось — сначала слабое и робкое; позднее ему предстояло осмелеть. Первый конгресс состоялся в Париже в 1876 году: мирный дух кооператоров и мютюэлистов господствовал там от начала и до конца. На следующем конгрессе подняли голос социалисты; они заговорили об отмене наёмного труда. Наконец в Марселе (1879) новые участники рабочего движения одержали победу и придали конгрессу ярко выраженный социалистический и революционный характер. Но вскоре между социалистами разных школ и течений обнаружились расхождения. В Гавре анархисты удалились, к несчастью оставив поле свободным для сторонников минимальных программ и завоевания власти. Оставшись одни, коллективисты[3] не смогли договориться. Борьба между Гедом и Бруссом разорвала нарождающуюся рабочую партию, приведя к полнейшему расколу.

Однако случилось так, что ни гедисты, ни бруссисты (от которых позднее отделились аллеманисты) вскоре уже не могли говорить от имени пролетариата. Тот, справедливо равнодушный к распрям школ, восстановил свои союзы, которые назвал новым именем — синдикаты[4]. Предоставленный самому себе, защищённый — в силу самой своей слабости — от ревности соперничающих группировок, синдикальное движение мало-помалу приобрело силу и уверенность. Оно выросло. Федерация бирж труда образовалась в 1892 году, Всеобщая конфедерация труда (CGT) — в 1895 году, причём с самого начала она позаботилась объявить о своем политическом нейтралитете. Тем временем рабочий конгресс 1894 года (в Нанте) принял принцип революционной всеобщей забастовки.

Именно к этой эпохе относится то, что многие анархисты, наконец заметив, что философии недостаточно, чтобы делать революцию, вошли в рабочее движение, которое порождало у тех, кто умел наблюдать, самые прекрасные надежды. Фернан Пеллутье был человеком, который лучше всего воплотил в ту эпоху эту эволюцию анархистов.

Все последующие конгрессы ещё более подчеркнули разрыв между организованным рабочим классом и политикой. В Тулузе в 1897 году наши товарищи Делесаль и Пуже добились принятия так называемой тактики бойкота и саботажа. В 1900 году был основан «Voix du Peuple» с Пуже в качестве главного редактора. CGT, выходя из трудного начального периода, с каждым днём всё более показывала свою растущую силу. Она становилась силой, с которой отныне должны были считаться, с одной стороны, правительство, с другой — социалистические партии.

Со стороны первого, поддерживаемого всеми социалистами-реформистами, новое движение подверглось тогда страшной атаке. Мильеран, став министром, попытался огосударствить синдикаты, превратить каждую биржу труда в филиал своего министерства. Оплачиваемые им агенты работали на него в организациях. Пытались подкупить верных активистов. Опасность была велика. Её отвели благодаря соглашению, которое тогда возникло между всеми революционными фракциями — между анархистами, гедистами и бланкистами. Это соглашение сохранилось и после того, как опасность миновала.

Конфедерация — усиленная с 1902 года вхождением в неё Федерации бирж труда, чем было осуществлено единство рабочего класса, — черпает сегодня свою силу в себе самой; и именно из этого соглашения родился революционный синдикализм, доктрина, которая делает синдикат органом, а всеобщую забастовку — средством социального преобразования.

Но — и на этом пункте, важность которого чрезвычайна, я призываю всё внимание наших не-французских товарищей — ни осуществление единства рабочего класса, ни коалиция революционеров сами по себе не могли бы привести CGT к её нынешней степени процветания и влияния, если бы мы в синдикальной практике не остались верны тому фундаментальному принципу, который фактически исключает «синдикаты мнений»[5]: один синдикат на профессию и на город. Следствие этого принципа — политическая нейтрализация синдиката, который не может и не должен быть ни анархистским, ни гедистским, ни аллеманистским, ни бланкистским, а просто рабочим. В синдикате расхождения во мнениях, часто столь тонкие, столь искусственные, отходят на второй план; благодаря чему согласие становится возможным. В практической жизни интересы преобладают над идеями: ведь все распри между школами и сектами не отменят того, что у рабочих — уже в силу того, что все они одинаково подчинены закону наёмного труда, — интересы тождественны. И вот секрет согласия, установившегося между ними, которое составляет силу синдикализма и которое позволило ему в прошлом году на Амьенском конгрессе гордо заявить, что он достаточен сам по себе.

Я был бы серьёзно неполон, если бы не показал вам средства, на которые революционный синдикализм рассчитывает для достижения освобождения рабочего класса.

Эти средства сводятся к двум словам: прямое действие. Что такое прямое действие?

Долгое время под влиянием социалистических школ и главным образом гедистской школы рабочие полагались на государство в деле продвижения своих требований. Вспомните эти шествия трудящихся, во главе которых шли депутаты-социалисты, несшие публичным властям наказы четвёртого сословия! — Поскольку такой образ действий привёл к тяжёлым разочарованиям, мало-помалу пришли к мысли, что рабочие никогда не добьются иных реформ, кроме тех, которые они будут способны навязать сами; иными словами, что максиму Интернационала, которую я только что цитировал, следует понимать и применять самым строгим образом.

Действовать самим, рассчитывать только на самих себя — вот что такое прямое действие. Оно, само собой разумеется, принимает самые разнообразные формы.

Его главная форма, или, вернее, его самая яркая форма — забастовка. Обоюдоострое оружие, говорили о ней когда-то; оружие прочное и хорошо закалённое, скажем мы, и, умело используемое рабочим, оно может поразить хозяев в самое сердце. Именно через забастовку рабочие массы вступают в классовую борьбу и осваиваются с понятиями, из неё вытекающими; именно через забастовку они совершают своё революционное воспитание, измеряют свою собственную силу и силу своего врага — капитализма, обретают уверенность в своей мощи, учатся смелости.

Саботаж имеет не многим меньшую ценность. Его формулируют так: Плохая плата — плохая работа. Как и забастовка, он применялся во все времена, но лишь в последние годы он приобрёл поистине революционное значение. Результаты, произведённые саботажем, уже значительны. Там, где забастовка оказалась бессильной, он сумел сломить сопротивление хозяев. Недавний пример — тот, что был дан после забастовки и поражения парижских каменщиков в 1906 году: каменщики вернулись на стройки с решимостью заключить с хозяевами мир, более страшный для рабочих, чем война: и по единодушному и молчаливому согласию начали замедлять ежедневное производство; как бы случайно мешки с гипсом или цементом оказывались испорченными, и так далее, и так далее. Эта война продолжается ещё и в настоящий момент, и, повторяю, результаты были превосходны. Не только хозяева очень часто уступали, но из этой кампании, длившейся несколько месяцев, рабочий-каменщик вышел более сознательным, более независимым, более мятежным.

Но если я рассматриваю синдикализм в целом, не останавливаясь долее на его отдельных проявлениях, какую же апологию я должен ему воздать! — Революционный дух во Франции умирал, или по крайней мере год от года слабел. Революционность Геда, например, была уже лишь словесной или, что ещё хуже, электоральной и парламентской; революционность Жореса шла, напротив, гораздо дальше: она была попросту и, впрочем, вполне откровенно, министерской и правительственной. Что же до анархистов, их революционность величественно укрылась в башне из слоновой кости философского умозрения. Среди стольких отступлений, самим действием этих отступлений, родился синдикализм; революционный дух ожил, обновился от соприкосновения с ним, и буржуазия — впервые с тех пор, как анархистский динамит умолк в своём грандиозном голосе, — буржуазия задрожала!

Итак, важно, чтобы синдикалистский опыт французского пролетариата пошёл на пользу пролетариям всех стран. И задача анархистов — сделать так, чтобы этот опыт возобновлялся повсюду, где есть рабочий класс, как работа по освобождению. Этому синдикализму мнений, который породил, например, в России анархистские профсоюзы, в Бельгии и Германии — христианские и социал-демократические профсоюзы, анархистам надлежит противопоставить синдикализм французского образца, синдикализм нейтральный или, точнее, независимый. Как существует лишь один рабочий класс, так и в каждой профессии и в каждом городе должна быть лишь одна рабочая организация, лишь один единый синдикат. Только при этом условии классовая борьба — перестав ежеминутно тормозиться перебранками соперничающих школ или сект — сможет развиваться во всю свою ширь и дать максимум пользы.

Синдикализм, провозгласил Амьенский конгресс в 1906 году, достаточен сам по себе. Это слово, я знаю, не всегда понималось очень хорошо, даже анархистами. Но что оно означает, как не то, что рабочий класс, став взрослым, наконец намерен быть самодостаточным и больше не возлагать ни на кого заботу о своём собственном освобождении? Какой анархист мог бы найти что-либо предосудительное в столь высоко утверждённой воле к действию?

Синдикализм не медлит обещать трудящимся земной рай. Он просит их завоевать его, уверяя, что их действие никогда не останется совершенно тщетным. Он — школа воли, энергии, плодотворной мысли. Он открывает анархизму, слишком долго замкнутому в себе, новые перспективы и надежды. Так пусть же все анархисты приходят к синдикализму; их дело будет от этого плодотворнее, их удары против общественного строя — решительнее.

Как всякое человеческое дело, синдикальное движение не лишено несовершенств, и я далёк от того, чтобы их скрывать; я считаю полезным всегда держать их в уме, чтобы против них реагировать.

Важнейшее из них — склонность индивидов перекладывать заботу о борьбе на свой профсоюз, на свою федерацию, на Конфедерацию, взывать к коллективной силе тогда, когда достаточно было бы их индивидуальной энергии. Мы, анархисты, постоянно взывая к воле индивида, к его инициативе и смелости, можем энергично реагировать против этой пагубной склонности к непрерывному обращению — как в малых, так и в больших делах — к коллективным силам.

Профсоюзная бюрократия также вызывает резкую критику, которая, впрочем, часто оправданна. Может случиться, и случается, что активисты занимают свои должности уже не для того, чтобы бороться от имени своих идей, а потому, что в этой должности обеспечен кусок хлеба. Однако из этого не следует выводить, что профсоюзные организации должны обходиться без всяких постоянных работников. Многие организации не могут без них обойтись. Здесь есть необходимость, недостатки которой могут исправляться всегда бодрствующим критическим духом.

Речь Кристиана Корнелиссена

ОДИННАДЦАТОЕ ЗАСЕДАНИЕ. четверг 29 августа — послеобеденное заседание.

[обсуждение русской революции и Круазе здесь опустим, как не относящееся к теме]

Затем [после обсуждения Русской Революции и инцидента с Круазе, который рассказал сведения о закрытом заседании, впрочем, ни на что не повлиявшие] возобновляется обсуждение, касающееся всеобщей забастовки и синдикализма. Первым берёт слово Кристиан Корнелиссен.

КРИСТИАН КОРНЕЛИССЕН. — Я не думаю, чтобы анархисты могли хоть в чём-то не одобрить речь Монатта. Однако приходится признать, что тот говорил слишком исключительно как синдикалистский активист и что с нашей анархистской точки зрения его речь нуждалась бы в дополнении.

Наш долг, как анархистов, — поддерживать и синдикализм, и прямое действие, но при одном условии: чтобы они были революционными по своей цели, чтобы они не переставали стремиться к преобразованию нынешнего общества в общество коммунистическое и либертарное.

Не будем скрывать от себя, что синдикализм, с одной стороны, и прямое действие, с другой, не всегда и не обязательно революционны. Их можно использовать и с консервативной, даже реакционной целью. Так, алмазчики Амстердама и Антверпена значительно улучшили свои условия труда, не прибегая к парламентским средствам, одной лишь практикой прямого профсоюзного действия. Но что же мы видим? Алмазчики превратили свой профсоюз в своего рода замкнутую касту, вокруг которой возвели настоящую китайскую стену. Они ограничили число учеников и противятся тому, чтобы бывшие алмазчики возвращались к своему оставленному ремеслу. Мы, однако, не можем одобрять такую практику!

Впрочем, она не специфична для Голландии. В Англии, в Соединённых Штатах тред-юнионы тоже широко практиковали прямое действие. Посредством прямого действия они создали своим членам привилегированное положение; они мешают иностранным рабочим работать, даже когда эти рабочие — члены профсоюза; состоя из «квалифицированных» рабочих, они, наконец, иногда, как мы видели, выступали против движений, предпринимаемых «неквалифицированными». Мы не можем это одобрять.

Точно так же, когда наборщики Франции и Швейцарии отказываются работать с женщинами, мы не можем их одобрять. Если сейчас между Соединёнными Штатами и Японией назревает война, то вина за это не на американских капиталистах и буржуа; тем было бы даже выгоднее эксплуатировать японских рабочих, чем американских. Нет, это сами американские рабочие развязали бы войну, яростно противясь импорту японской рабочей силы.

Есть, наконец, и такие формы прямого действия, с которыми мы не должны переставать бороться: например, те, что противятся внедрению машинной техники (линотип, подъёмники), то есть совершенствованию производства через совершенствование оборудования.

Я оставляю за собой намерение сформулировать эти идеи в резолюции, которая скажет, какие формы синдикализма и прямого действия могут поддерживать анархисты[6].

Речь Малатесты против синдикализма

Одиннадцатое заседание. Четверг, 29 августа. Послеобеденное заседание.

Затем слово предоставляется товарищу Малатесте, который произнесёт в ответ Монатту одну из своих самых энергичных речей. В зале воцаряется глубокое молчание с первых же слов старого революционера, чья суровая и искренняя речь всеми единодушно любима.

ЭРРИКО МАЛАТЕСТА: Я хочу сразу заявить, что буду здесь развивать только те части своей мысли, в которых я расхожусь с предыдущими ораторами, и особенно с Монаттом. Поступить иначе означало бы подвергнуть вас тем праздным повторениям, которые позволительны на митингах, когда говоришь перед публикой из противников или равнодушных. Но здесь мы собрались как товарищи, и, конечно, никто из вас, слушая, как я критикую то, что заслуживает критики в синдикализме, не соблазнится принять меня за врага организации и действия рабочих; иначе он очень плохо знал бы меня!

Вывод, к которому пришёл Монатт, таков: синдикализм есть необходимое и самодостаточное средство социальной революции. Иными словами, Монатт заявил, что синдикализм сам по себе достаточен. И вот это, по моему мнению, доктрина радикально ложная. Борьба с этой доктриной и будет предметом данной речи.

Синдикализм, или, точнее, рабочее движение (рабочее движение — это факт, который никто не может игнорировать, тогда как синдикализм — это доктрина, система, и мы должны избегать их смешения) рабочее движение, говорю я, всегда находило во мне решительного, но не слепого защитника. Дело в том, что я видел в нём особенно благоприятную почву для нашей революционной пропаганды, а равно и точку соприкосновения между массами и нами. Мне нет нужды настаивать на этом. Нельзя не признать за мной одну заслугу: я никогда не принадлежал к тем анархистам-интеллектуалам, которые, после того как старый Интернационал был распущен, добровольно заперлись в башне из слоновой кости чистого умозрения; Я никогда не переставал бороться против этой позиции надменной отчуждённости — везде, где я её встречал: в Италии, во Франции, в Англии и в других местах; я никогда не переставал вновь толкать наших товарищей на тот путь, который синдикалисты, забыв о славном прошлом, называют новым, но который уже предвидели и по которому шли первые анархисты в Интернационале.

Я хочу — сегодня, как и вчера, — чтобы анархисты входили в рабочее движение. Я сегодня, как и вчера, синдикалист в том смысле, что я сторонник профсоюзов. Я не требую анархистских профсоюзов, которые тотчас же оправдали бы существование профсоюзов социал-демократических, республиканских, монархических или иных и были бы в лучшем случае годны лишь на то, чтобы ещё больше, чем когда-либо, разделить рабочий класс против самого себя. Я не хочу даже так называемых красных профсоюзов, потому что я не хочу так называемых жёлтых профсоюзов. Я хочу, напротив, профсоюзов, широко открытых для всех трудящихся без различия мнений, профсоюзов абсолютно нейтральных.

Итак, я за самое активное возможное участие в рабочем движении. Но я за него прежде всего в интересах нашей пропаганды, поле которой тем самым значительно расширилось бы. Однако это участие ни в коей мере не может равняться отказу от наших самых дорогих идей. В профсоюзе мы должны оставаться анархистами — во всей силе и во всём объёме этого слова. Рабочее движение для меня лишь средство, — очевидно, лучшее из всех средств, которые нам предлагаются. Это средство я отказываюсь принимать за цель, и я бы от него отказался, если бы оно заставило нас упустить из виду всю совокупность наших анархистских концепций, или, проще говоря, наши другие средства пропаганды и агитации.

Синдикалисты, напротив, склонны превращать средство в цель, принимать часть за целое. И так, в умах некоторых наших товарищей, синдикализм становится новой доктриной и угрожает самому существованию анархизма.

Однако, даже если он и приправится совершенно бесполезным эпитетом «революционный», синдикализм есть и всегда будет лишь легалистским и консервативным движением, без иной достижимой цели — и то ещё! — кроме улучшения условий труда. Я не буду искать другого доказательства, кроме того, которое нам предлагают крупные североамериканские союзы. После того как они показали себя радикально революционными, в те времена, когда они были ещё слабы, эти союзы становились, по мере роста их силы и богатства, отчётливо консервативными организациями, занятыми исключительно тем, чтобы сделать своих членов привилегированными на фабрике, в мастерской или в шахте, и гораздо менее враждебными капитализму хозяев, чем неорганизованным рабочим, этому, заклеймённому социал-демократией, пролетариату в лохмотьях! А ведь этот постоянно растущий пролетариат безработных, который не воспринимается синдикализмом, или, вернее, считается для него лишь как препятствие, мы не можем забывать, мы, анархисты, и мы должны его защищать, потому что он — наиболее страдающий.

Повторяю: анархисты должны идти в рабочие союзы. Во-первых, чтобы вести там анархистскую пропаганду; во-вторых, потому что это единственное средство для нас иметь в своём распоряжении в нужный день группы, способные взять в руки руководство производством; мы должны идти туда, наконец, чтобы энергично реагировать против этого отвратительного умонастроения, которое склоняет профсоюзы защищать только свои частные интересы.

Основная ошибка Монатта и всех революционных синдикалистов проистекает, по моему мнению, из слишком упрощённой концепции классовой борьбы. Это концепция, согласно которой экономические интересы всех рабочих — рабочего класса — солидарны, концепция, согласно которой достаточно того, чтобы рабочие взяли в руки защиту своих собственных интересов, чтобы тем самым защитить интересы всего пролетариата против хозяев.

Реальность, по моему мнению, совсем иная. Рабочие, как и буржуа, как и все, подчиняются этому закону всеобщей конкуренции, который вытекает из режима частной собственности и который исчезнет только вместе с ним. Следовательно, нет классов в собственном смысле слова, поскольку нет классовых интересов. Внутри самого рабочего «класса», как и у буржуа, существуют конкуренция и борьба. Экономические интересы такой-то категории рабочих непримиримо противостоят интересам другой категории. И иногда видно, что экономически и морально некоторые рабочие гораздо ближе к буржуазии, чем к пролетариату. Корнелиссен привёл нам примеры этого факта, взятые из самой Голландии. Есть и другие. Мне не нужно напоминать вам, что очень часто во время забастовок рабочие применяют насилие… против полиции ли или хозяев? Отнюдь нет: против штрейкбрехеров, которые, однако, такие же эксплуатируемые, как и они, и даже ещё более обездоленные, тогда как подлинные враги рабочего, единственные препятствия к социальному равенству — это полиция и хозяева.

Однако среди пролетариев возможна моральная солидарность, за неимением солидарности экономической. Рабочие, которые замыкаются в защите своих узкогрупповых интересов, не познают её, но она родится в тот день, когда общая воля к социальным преобразованиям сделает из них новых людей. Солидарность в современном обществе может быть лишь результатом общности в рамках приверженности одному и тому же идеалу. А ведь роль анархистов — пробуждать профсоюзы к идеалу, постепенно направляя их к социальной революции, — рискуя повредить тем «немедленным выгодам», до которых мы видим их сегодня столь жадными.

Что профсоюзное действие таит в себе опасности — этого уже нельзя отрицать. Величайшая из этих опасностей состоит, несомненно, в принятии активистом профсоюзных функций, особенно когда они оплачиваются. Общее правило: анархист, который соглашается быть постоянным и оплачиваемым функционером профсоюза, потерян для пропаганды, потерян для анархизма! Он становится отныне обязанным тем, кто его оплачивает, а поскольку те не анархисты, оплачиваемый функционер, оказавшийся отныне между своей совестью и своим интересом, либо последует за своей совестью и потеряет своё место, либо последует за своим интересом, и тогда — прощай, анархизм!

Функционер в рабочем движении — это опасность, сравнимая лишь с парламентаризмом: и то и другое ведёт к развращению, а от развращения до смерти недалеко!

А теперь перейдём к всеобщей забастовке. Что до меня, я принимаю её принцип, который пропагандирую столько, сколько могу, уже много лет. Всеобщая забастовка всегда казалась мне превосходным средством для того, чтобы открыть социальную революцию. Однако будем остерегаться впадать в пагубную иллюзию, будто при всеобщей забастовке вооружённое восстание становится излишним.

Утверждают, что, резко остановив производство, рабочие за несколько дней доведут буржуазию до голода, и та, подыхая с голоду, будет вынуждена капитулировать. Я не могу вообразить большей нелепости. Первыми, кто начнёт умирать с голоду во время всеобщей забастовки, будут не буржуа, располагающие всеми накопленными продуктами, а рабочие, у которых для жизни есть только их труд.

Всеобщая забастовка, как её нам заранее описывают, — чистая утопия. Либо рабочий, умирающий с голоду после трёх дней забастовки, вернётся в мастерскую с опущенной головой, и мы засчитаем ещё одно поражение. Либо он захочет силой захватить продукты. Кого он найдёт перед собой, чтобы помешать ему? Солдат, жандармов, а то и самих буржуа, и тогда вопросу придётся разрешиться стрельбой и бомбами. Это будет восстание, и победа останется за сильнейшим.

Так будем же готовиться к этому неизбежному восстанию, вместо того чтобы ограничиваться проповедью всеобщей забастовки как панацеи от всех зол. Пусть не возражают, что правительство вооружено до зубов и всегда будет сильнее восставших. В Барселоне в 1902 году войск было немного. Но к вооружённой борьбе не были подготовлены, и рабочие, не понимая, что политическая власть — истинный противник, отправляли делегатов к губернатору, чтобы просить его заставить хозяев уступить.

Впрочем, всеобщая забастовка, даже сведённая к тому, чем она в действительности является, всё ещё одно из тех обоюдоострых оружий, которое следует применять лишь с большой осторожностью. Служба продовольственного снабжения не может допустить продолжительного простоя. Следовательно, придётся силой захватить средства продовольственного снабжения, и притом тотчас же, не дожидаясь, пока забастовка разовьётся в восстание.

Значит, не столько к прекращению работы следует призывать рабочих, сколько, напротив, к продолжению её для самих себя. Иначе всеобщая забастовка быстро превратилась бы во всеобщий голод, даже если бы рабочие были достаточно энергичны, чтобы с самого начала захватить все продукты, накопленные в магазинах. В сущности, идея всеобщей забастовки берёт начало в одном из самых ошибочных убеждений: это вера в то, что с продуктами, накопленными буржуазией, человечество могло бы потреблять, не производя, не знаю сколько месяцев или лет. Эта вера вдохновила авторов двух пропагандистских брошюр, опубликованных лет двадцать назад: «Продукты земли» и «Продукты промышленности»[7], и эти брошюры, по моему мнению, сделали больше добра, чем зла. Современное общество не так богато, как думают. Кропоткин где-то показал, что, предположив внезапную остановку производства, Англия имела бы запасов продовольствия лишь на месяц; Лондон — лишь на три дня. Я знаю, что существует хорошо известное явление перепроизводства. Но всякое перепроизводство имеет своё немедленное исправление в кризисе, который вскоре возвращает порядок в промышленность. Перепроизводство всегда лишь временно и относительно.

Теперь нужно заключить. Когда-то я сожалел, что товарищи отгораживаются от рабочего движения. Сегодня я сожалею, что многие из нас, впадая в противоположную крайность, позволяют этому самому движению себя поглотить. Ещё раз: рабочая организация, забастовка, всеобщая забастовка, прямое действие, бойкот, саботаж и само вооружённое восстание — всё это лишь средства. Анархия — это цель. Анархистская революция, которой мы хотим, намного превосходит интересы одного класса: она ставит своей задачей полное освобождение человечества, ныне порабощённого, в тройном отношении — экономическом, политическом и моральном. Будем же остерегаться всякого узкого и упрощённого средства действия. Синдикализм, — превосходное средство действия в силу тех рабочих сил, которые он предоставляет в наше распоряжение, — не может быть нашим единственным средством. Тем менее должен он заставить нас упускать из виду единственную цель, достойную усилий: Анархию!

Заседание закрыто в 6 часов 30 минут.

Прения

ДВЕНАДЦАТОЕ ЗАСЕДАНИЕ. Четверг, 29 августа. — Вечернее заседание.

Заседание открывается около девяти часов переводом речи Малатесты на голландский язык. Затем обсуждение продолжается.

Р. ФРИДЕБЕРГ. — Соглашаясь с Малатестой по вопросу об отношениях между анархизмом, с одной стороны, и синдикализмом и всеобщей забастовкой, с другой, я злоупотребил бы временем Конгресса, если бы не отказался от слова.

Вместе с Малатестой я думаю, что анархизм ставит своей целью освобождение не только одного класса, каким бы значимым он ни был, но всего человечества, без различия класса, как и без различия пола, национальности и расы. Сводить всё анархистское действие к рамкам движения рабочего класса — значит, по моему мнению, грубо не понимать сущностный и глубинный характер анархизма.

Я вношу на рассмотрение резолюцию, вдохновлённую этой идеей, и представляю её на одобрение Конгресса.

АНРИ ФУСС. — Я хочу заверить Малатесту, что ещё есть анархисты, которые, сколь бы ни были они вовлечены в рабочее движение, тем не менее открыто остаются верны своим убеждениям. Истина в том, что им невозможно видеть в организованном пролетариате лишь плодородную почву для пропаганды. Отнюдь не считая его простым средством, они придают ему собственную ценность и не желают быть ничем иным, как авангардом армии труда, идущей к освобождению.

Мы боремся против буржуазии, то есть против капитала и против власти. В этом и состоит классовая борьба; но в отличие от политической борьбы эта борьба ведётся по существу на экономической почве, вокруг тех мастерских, которые завтра предстоит отвоевать. Время уже не то, когда революция состояла в том, чтобы захватить несколько ратуш и провозгласить с высоты балкона новое общество. Социальная революция, к которой мы идём, будет состоять в экспроприации буржуазного класса. Следовательно, боевой единицей является уже не, как прежде, группа по убеждениям, а профессиональная группа — рабочий союз или профсоюз. Именно профсоюз, синдикат — наиболее подходящий орган для классовой борьбы. Главное — постепенно направлять его к экспроприаторской всеобщей забастовке, и к этому мы призываем товарищей всех стран.

И. И. САМСОН. — Среди средств рабочего действия, которые рекомендуют одновременно и революционные синдикалисты, и анархисты, саботаж занимает одно из высших мест. Однако я хочу сделать в его отношении некоторые оговорки. Саботаж не достигает своей цели; он хочет повредить хозяину, но прежде всего вредит тому, кто его применяет, в то же время настраивая публику против рабочих.

Мы должны всеми силами стремиться к нравственному совершенствованию рабочего класса; а я считаю, что саботаж идёт против этой цели; если бы он портил только оборудование, это было бы ещё полбеды, но он портит прежде всего профессиональную мораль рабочего, и потому я против него.

БЕНУА БРУШУ. — Я далёк от того, чтобы разделять опасения товарища Малатесты относительно синдикализма и рабочего движения. Как я уже говорил, я принадлежу к профсоюзу шахтеров, абсолютно приверженному революционным идеям и методам. Этот профсоюз поддерживал энергичные и насильственные забастовки, память о которых ещё не угасла; он поддержит и другие в будущем; в нашем профсоюзе слишком хорошо знают, к чему ведут лицемерные тактики примирения и арбитража, которые проповедуют апостолы социального мира, и мы верим уже только в борьбу, в насильственное требование и в бунт. Эволюция, намечающаяся у нас в рабочих кругах, кажется мне формальным опровержением теорий Малатесты.

ВОГРЫЗЕК. — Я намерен предложить конгрессу резолюцию, специально касающуюся всеобщей политической забастовки. Идея этой всеобщей забастовки с каждым днём завоёвывает почву в немецких странах, особенно с тех пор, как социал-демократы сделали её своей, полагая, без сомнения, нанести ущерб экономической всеобщей забастовке, проповедуемой анархистами.

Анархисты должны противостоять пропаганде в пользу всеобщей забастовки, предназначенной не для того, чтобы положить конец эксплуатации пролетариата буржуазией, но для того, чтобы защитить институт всеобщего избирательного права, которому угрожают правительства, или же для того, чтобы завоевать политическую власть.

Однако если бы такая забастовка разразилась, роль анархистов была бы тогда — принять в ней участие, чтобы энергично толкать рабочих на революционный путь и придать движению характер движения за экономические требования.

ПЬЕР РАМЮ. — Хотя товарищ Монатт, становясь на исключительную точку зрения революционного синдикализма, заранее оправдал все оговорки, которые затем выдвинул Малатеста, я не могу полностью присоединиться к этим последним.

Мне представляется абсолютно необходимым никогда не упускать из виду, что синдикализм, всеобщая забастовка, прямое действие со всеми его вариантами могут рассматриваться лишь как средства собственно анархистского действия.

Можно сказать, что синдикализм содержится в анархизме; но было бы неточно сказать, что синдикализм содержит анархизм.

Высшее достоинство синдикализма, профсоюзного действия состоит по существу в том очевидном факте, что оно практически противостоит буржуазному парламентаризму. Но как я не могу рассматривать всеобщую забастовку как заменитель социальной революции, так же я не могу, вслед за синдикалистами, допустить, что синдикализм достаточен сам по себе. Анархизм уже снабдил его всем его боевым оружием; когда он получит от него ещё и философию, и идеал, тогда, но только тогда мы признаем, что синдикализм достаточен сам по себе. Он будет достаточен сам по себе, потому что станет — анархизмом!

В заключение скажу: будем прежде всего и превыше всего анархистами; будем затем синдикалистами. Но не наоборот!

(Уже больше полуночи, когда товарищ Рамю заканчивает свою речь. Усталость у всех делегатов конгресса велика, и мало-помалу зал, атмосфера которого накаляется, становится шумным. Хотят во что бы то ни стало закончить прения о синдикализме, и напрасно Дюнуа просит отложить на завтра ответ Монатта)

ПЬЕР МОНАТТ. — Слушая сегодня вечером, как Малатеста обращает резкие критические замечания против новых революционных концепций, я словно услышал голос далёкого прошлого. Этим новым концепциям, которые пугают его своим грубым реализмом, Малатеста в сущности противопоставил лишь старые идеи бланкизма, который льстил себя надеждой обновить мир посредством победоносного вооружённого восстания.

С другой стороны, сегодня вечером много упрекали присутствующих здесь революционных синдикалистов в том, что они сознательно приносят анархизм и революцию в жертву синдикализму и всеобщей забастовке. Что ж, заявляю вам: наш анархизм стоит вашего, и мы не более чем вы намерены прятать своё знамя в карман. Как и все здесь, анархия — наша конечная цель. Только поскольку времена изменились, мы изменили также своё понимание движения и революции. Революция уже не может быть сделана по мерке сорок восьмого года. Что же до синдикализма, то если его практика и могла в некоторых странах породить ошибки и уклонения, то опыт налицо, и он не даст нам в них впасть вновь. Если бы вместо того, чтобы свысока критиковать прошлые, настоящие или даже будущие пороки синдикализма, анархисты теснее слились с его действием, опасности, которые синдикализм может в себе таить, были бы навсегда предотвращены!

ЖОРЖ ТОНАР. — Что бы ни говорил Монатт, здесь нет ни молодых, ни старых, — одни защищают новые идеи, другие старые. Многие молодые, к числу которых принадлежу и я, гордятся тем, что не отступают ни на пядь от анархистских идей, которые не подвластны времени.

Впрочем, я полагаю, что между «молодыми», с одной стороны, и «старыми», с другой, есть лишь различия в оценках, недостаточные для того, чтобы расколоть анархистскую армию на два враждебных лагеря.

Заседание закрыто в час ночи.

ТРИНАДЦАТОЕ ЗАСЕДАНИЕ. Пятница, 30 августа. — Утреннее заседание.

Девять часов, когда Ланге, оставшийся на председательском месте, объявляет заседание открытым. Прения о синдикализме и всеобщей забастовке закрыты, и остаётся лишь проголосовать по различным внесённым повесткам дня, прежде чем перейти к антимилитаризму. Но товарищ Аристид Чеккарелли просит сказать несколько слов о рабочем и анархистском движении в Аргентине. Ему предоставляется слово.

АРИСТИД ЧЕККАРЕЛЛИ. — За последние годы в Аргентине сложилось мощное рабочее движение. Целая группа активистов называет себя там синдикалистами. Но, как и итальянские синдикалисты, на которых они очень похожи, они не отказались от заблуждений парламентаризма; и единственные, кто ведёт внутри рабочего класса серьёзную работу в революционном духе, — это анархисты. Можно сказать, что почти все организации Аргентинской Региональной Рабочей Федерации (FORA) обнаруживают либертарные тенденции; и многие из них ведут прямую анархистскую пропаганду. Недавний аргентинский рабочий конгресс, так называемый объединительный, одобрил большинством голосов предложение, сделанное профсоюзом, — содействовать пропаганде анархистского коммунизма.

Затем А. Чеккарелли рисует мрачную картину нищеты аргентинских трудящихся и заканчивает тем, что заявляет о своём мандате предложить анархистскому конгрессу принять резолюцию, призванную, насколько возможно, воспрепятствовать европейской эмиграции в страну, где хлеба и свободы не хватает так же, а то и больше, чем где-либо.

ЭРРИКО МАЛАТЕСТА и несколько других делегатов замечают тогда, что резолюция, предложенная Аристидом Чеккарелли, заслуживала бы отдельного обсуждения, к которому конгресс не может приступить сегодня, поскольку ему прежде всего необходимо покончить с синдикализмом.

Не вынося решения по вопросу, поднятому Чеккарелли, решают поэтому перейти к голосованию по резолюциям, касающимся синдикализма и всеобщей забастовки. Этих резолюций четыре:

1-я Резолюция Корнелиссена-Вогрызека-Малатесты:

[8]Анархистский Международный Конгресс рассматривает синдикаты одновременно как боевые организации классовой борьбы за улучшение условий труда и как на союзы производителей, способные послужить переходу капиталистического общества в анархически-коммунистическое.

Поэтому конгресс, признавая возможной необходимость создания отдельных революционных синдикатов, советует товарищам поддерживать общие синдикальные организации, в которые принимаются все рабочие одной и той же категории.

Но конгресс считает задачей анархистов составлять в этих организациях революционный элемент, пропагандировать и поддерживать только такие формы и проявления «прямого действия» (стачки, бойкот, саботаж и так далее), которые носят революционный характер и ведут к преобразованию капиталистического общества.

Анархисты рассматривают профсоюзное движение и всеобщую стачку как могучие революционные средства, но не как заменители революции.

Рекомендуют также товарищам, в случае объявления всеобщей стачки с целью захвата власти, принять участие в стачке, но приглашают их в то же время побудить тогда синдикаты, находящиеся под их влиянием, выставить свои экономические требования.

Анархисты считают, что разрушение капиталистического и авторитарного общества может осуществиться только путем вооруженного восстания и насильственной экспроприации и что пользование стачкой, более или менее всеобщей, и профсоюзным движением не должно заставить забыть более прямые средства борьбы против военной силы правительства[9].

Эта резолюция, несущая, помимо подписей её авторов, также подписи товарищей Вильке, Эммы Гольдман, де Марманда, Рогдаева и Кнотека, одобрена 33 голосами против 10.

2-я Резолюция Р. Фридеберга:

[10]Классовая борьба и освобождение пролетариата не тождественны с идеей и стремлениями анархизма. Анархизм имеет целью, поверх сиюминутных стремлений классов, полное освобождение, экономическое и умственное, человеческой личности. Анархизм стремится к обществу без власти, а не к созданию новой власти большинства над меньшинством.

Анархизм, тем не менее, видит в упразднении классового угнетения, в исчезновении экономической зависимости большинства человеческих существ, абсолютно необходимую и основную переходную ступень к достижению конечной цели. Анархизм, однако, должен противиться тому, чтобы борьба за освобождение пролетариата велась средствами, которые противоречат идее анархизма и являются препятствием[11] для точной цели этого движения. Поэтому отказываются вести борьбу по методу марксистского социализма, то есть при помощи парламентаризма и при помощи профсоюзного движения, исключительно узкого, которое имеет исключительной целью улучшение жизни пролетариата, — потому что оба эти средства заключают в себе, как последствие, власть новой бюрократии, умственное превосходство, с дипломом или без, и подавление меньшинства большинством. Анархистскими средствами для устранения классового угнетения могут быть лишь те, что прямо вытекают из утверждения индивидуальной личности: «прямое действие» и «не-согласие индивида» — то есть активный и пассивный индивидуализм, будь то одного человека или массы, проникнутой коллективной волей.

Либертарный Коммунистический Конгресс отвергает, следовательно, всеобщую стачку с целью захвата политической власти, цель которой неприемлема для анархизма, но принимает экономическую и революционную стачку, то есть отказ от труда всего пролетариата как класса, как средство, способное разрушить современную экономическую структуру общества и освободить пролетариат от наемного угнетения. — Для осуществления этой всеобщей стачки необходимо, чтобы профсоюзы были воодушевлены анархистской идеей. Профсоюзное движение, проникнутое анархистским духом, может при помощи революционной всеобщей стачки разрушить классовое господство и очистить путь к конечной цели анархизма — осуществлению общества без всякой власти.

Эта резолюция одобрена 36 голосами против 6.

3-я Резолюция Дюнуа подписанная также Монаттом, Фуссом, Нахтом, Зелинска, Фаббри, К. Вальтером:

Анархисты, собравшиеся в Амстердаме с 26 по 31 августа 1907 года;

Принимая во внимание, что нынешний экономический и юридический строй характеризуется эксплуатацией и порабощением массы производителей и порождает между ними и выгодоприобретателями нынешнего режима антагонизм интересов, абсолютно непримиримый, который даёт начало классовой борьбе;

Что профсоюзная организация, солидаризирующая сопротивления и бунты на экономической почве, без доктринёрских забот, есть особый и фундаментальный орган этой борьбы пролетариата против буржуазии и всех буржуазных учреждений;

Что важно, чтобы всё более смелый революционный дух направлял усилия профсоюзной организации на путь экспроприации капиталистов и упразднения всякой власти;

Что экспроприация и коллективное овладение орудиями и продуктами труда могут быть осуществлены лишь самими трудящимися, — профсоюз призван превратиться в производственную группу и оказывается в нынешнем обществе живым зародышем общества завтрашнего;

Призывают товарищей всех стран, не упуская из виду, что анархистское действие не целиком заключено в пределах профсоюза, активно участвовать в автономном движении рабочего класса и развивать в профсоюзных организациях идеи бунта, индивидуальной инициативы и солидарности, которые составляют суть анархизма.

Эта резолюция была одобрена 28 голосами против 7.

Поскольку она молчала о всеобщей забастовке, она была дополнена следующей резолюцией:

4-я Резолюция Нахта-Монатта, подписанная также Фуссом, Дюнуа, Фаббри, Зелинска и Карлом Вальтером:

Анархисты, собравшиеся в Амстердаме с 26 по 31 августа 1907 года, заявляют, что считают экспроприаторскую всеобщую забастовку выдающимся побудителем организации и духа бунта в нынешнем обществе и той формой, в которой может совершиться освобождение пролетариата.

Всеобщую забастовку нельзя смешивать с политической всеобщей стачкой, которая есть не что иное, как попытка политиканов отвлечь всеобщую забастовку от её экономических и революционных целей.

Посредством забастовок, распространяющихся на отдельные местности, регионы, целые профессии, будут постепенно поднимать рабочий класс и поведут его к экспроприаторской всеобщей забастовке, которая будет включать разрушение нынешнего общества и экспроприацию средств производства и продуктов.

Эта резолюция собрала 25 голосов и, следовательно, тоже была одобрена.

Читатель, возможно, удивится, что эти четыре резолюции, несмотря на их очевидные противоречия, все могли быть приняты. Здесь действительно есть отступление от парламентских обычаев, но отступление намеренное. Не подобало, чтобы мнение большинства заглушило или казалось заглушающим мнение меньшинства. Поэтому большинство сочло нужным голосовать последовательно, за и против, по каждой из внесённых резолюций. И вот все четыре собрали большинство «за». Следовательно, все четыре были одобрены[12].

Казалось бы, с синдикализмом и всеобщей забастовкой покончено. Но Эмма Гольдман встаёт и говорит, что было бы странно, если бы анархистский конгресс не высказался в пользу права на бунт, понимаемого в самом широком смысле; и она зачитывает следующую декларацию, которую товарищ Багинский подписал вместе с ней:

Международный Анархистский Конгресс высказывается в пользу права на бунт — как со стороны индивида, так и со стороны всей массы.

Конгресс придерживается того мнения, что акты бунта, особенно когда они направлены против представителей государства и плутократии, должны рассматриваться с психологической точки зрения. Они суть результаты глубокого впечатления, произведённого на психологию индивида страшным давлением нашей социальной несправедливости.

Можно было бы сказать как правило, что лишь самый благородный, самый чувствительный и самый тонкий дух подвержен глубоким впечатлениям, проявляющимся во внутреннем и внешнем бунте. С этой точки зрения акты бунта могут быть охарактеризованы как социально-психологические следствия невыносимой системы; и как таковые эти акты, вместе с их причинами и мотивами, должны быть поняты, а не восхваляемы или осуждены.

В революционные периоды, как в России, акт бунта — независимо от его психологического характера — служит двойной цели: он подрывает самую основу тирании и поднимает энтузиазм робких. Это особенно верно, когда террористическая деятельность направлена против самых жестоких и самых ненавистных агентов деспотизма.

Конгресс, принимая эту резолюцию, выражает своё присоединение к индивидуальному акту бунта, равно как и свою солидарность с коллективным восстанием.

МАЛАТЕСТА. — Я со своей стороны принимаю декларацию Гольдман-Багинского. Но, поскольку её нельзя привязать ни к обсуждению синдикализма, которое закрыто, ни к обсуждению антимилитаризма, которое откроется через мгновение, я предлагаю рассматривать её как простую декларацию принципов, а не как обычную резолюцию, и чтобы конгресс проголосовал её как таковую.

ЭММА ГОЛЬДМАН. — Как бы ни называли наше предложение, Макс Багинский и я прежде всего хотим, чтобы конгресс за него проголосовал.

Поставленная на голосование, декларация Гольдман-Багинского одобрена единогласно.

[далее идет обсуждение антимилитаризма]

[1] Ныне (2026) CGT скорее реформистско-левая конфедерация. Анархисты перестали играть в ней решающую роль в 1910-1920е годы.

[2] Первый Интернационал.

[3] Как видно, к этому времени, коллективизм теперь ассоциировался с реформистскими социалистами.

[4] Наименование профсоюзов в западной Европе претерпевало значительные изменения. От «обществ сопротивления» до «синдикатов» и «тред-юнионов». Здесь мы везде слово «синдикат» заменяем словом «профсоюз», если это допускает логика текста.

[5] Видимо, имеются ввиду идеологизированные профсоюзы.

[6] Смотреть три первые параграфа резолюции Корнелиссена-Вогрызека-Малатесты ниже.

[7] «Les Produits de la Terre» и «Les Produits de l’Industrie» Женева, 1885, и Париж, 1887. Эти брошюры, приписываемые Элизе Реклю, — дело рук одного из его швейцарских сотрудников, ныне отошедшего от движения.

[8] Первые три параграфа этой общей резолюции принадлежат Корнелиссену; пятый — Вогрызеку, четвёртый и шестой — Малатесте.

[9] Не идеальный русский перевод резолюция представлен в газете «Анархист», Париж, 1907, № 1, 10 октября, с. 23. Этот перевод здесь исправлен по оригиналу.

[10] Текст французского издания Резолюций, одобренных анархистским Конгрессом, состоявшимся в Амстердаме. Этот текст довольно сильно отличается по форме от того, который был нам известен в Амстердаме.

[11] Во французском издании «Резолюций» здесь стоит: «soient d’obstacle» («были бы препятствием»). Мы исправляем.

[12] Мы извлекаем из краткого предисловия, помещённого Международным бюро во главе Резолюций Амстердамского конгресса, следующие строки, которые подтверждают то, что мы только что сказали:

«Тем, кто привык рассматривать конгрессы как законодательные органы, которые диктуют членам партии официальную доктрину и линию поведения, может показаться странным, что по одним и тем же вопросам было принято несколько более или менее различных резолюций. Но для товарищей в этом не будет ничего, кроме вполне естественного».

«Амстердамский конгресс, будучи конгрессом анархистов, не мог и не вправе был претендовать на то, чтобы предписывать закон другим: он хотел лишь выразить мнения выступивших товарищей и представленных групп и предложить эти мнения на обсуждение и, возможно, на одобрение всех анархистов».