Create post

Человек-подушка

Anastasia Semenovich 

Почему так важно, что в новом спектакле Андрея Могучего губернатор обнимается с подушкой. И почему проблемы на самом деле у нас, а не у героя, которого убили за расстрел рабочих.

Слепой студент-юрист поет частушки про самарского губернатора ему в лицо. Питер в очередной раз брыкается под Полтавченко, потому что Исаакий, РНБ, Европейский, — да много чего накопилось. Интересно, как часто ненавидимым губернаторам по всей стране хочется обняться с подушкой и сказать ещё (или уже) несуществующим поколениям, как всё ненужно и грустно. И на этом фоне — «Губернатор». 2017-ый год, в театре впервые после лобовой атаки бутусовского «Кабаре Брехт» говорят о том же, о чем на улице.

Большинство фильмов (и львиная доля постановок) про их превосходительств учат нас, что до 1917 года имущий класс жил в шелках, кружевах, розовом мраморе с прожилками, черном жемчуге и черной же икре, белых с золотом мундирах и парадных усах. В окружении благородных коней, детей, собак, благоговеющих бывших крепостных и небольшой прослойки униженных и благодарных героев Достоевского.

В «Губернаторе» же превосходительства бытуют в неуютном учреждении, герой хаотично сдирает казенного цвета обои, стены сжимают массивный нерабочий стол. Запущенность, немытое окно, разбитое на пыль и стекла, желтые лампочки. Все как в подъезде типового сталинского дома, даже штукатурка стен, уходящая высоко в колосники. Массовка из батюшки и монахинь не согласуется с образом кровавого режима. Ты ждешь смелой режиссуры — например, натуральных ОМОНовцев-«космонавтов» на сцене, а Могучий будто задерживает дыхание истории. Затишье перед бурей. И в наступившей тишине губернатору нечем заглушить голос совести. Но, по-честному, совесть ли это? Рабочих он за людей не считает. Никакая новая человечность, кроме безразличия к собственной жизни, после расстрела в нем не заиграла. Ещё недавно обличенный властью, он стал «отработанным материалом». Это, конечно, про преступление и наказание, и по нашей славной литературной традиции наказание гораздо интереснее.

Губернатор тщеславен («Жаль только, что никто не узнает вот этих моих честных и храбрых мыслей») и кажется цельным героем, вовсе не раздираемым противоречиями. Бурно и сложно время, о котором писал Андреев, и именно оно — главный герой постановки Могучего. Оно и есть наказание, и не для губернатора, а для тех, кто останется. И не на сцене, а в зале, в городе, стране. Лозунги, серая масса, красный флаг и белый фартучек. У губернатора — роковой белый платок, но он скорее кричит о капитуляции. Все яркие цветовые пятна, все визуальные акценты и громкие фразы («Мы куём собственные цепи!») забирают бунтовщики. Жутко от того, что ты знаешь — они правы, и им же хуже, а цепи станут тяжелее.

Собственно, пролетарий-революционер и губернатор — единственные, кто обращается к зрителям. Все остальные будто заперты в рампе, в своих закрытых кастах. Высший круг занят интригами, ангелы — как кинематографичные напарники, разыгрывают диалоги-пантомимы. Губернатор же идет в партер. Смело, без подушки. И бормочет, оглядываясь между рядов: «Очень странные люди: у них нет обручальных колец, и никогда не поймешь,- женат он или холост…Человек женится и не может купить золотого кольца в три рубля. Какая бедность». Это настолько про сегодня и про нас, что подлокотникам бегают мурашки.

В БДТ намеренно сделали акцент на индустриальной, урбанистической составляющей, убрав умильные подробности про персиковые оранжереи губернатора, «закоптив» лица героев. Но ключевой образ — человек-подушка. Не знаю, писал ли кто-то об этом, но ведь губернатор почти все время обнимает серую пролёжанную подушку. Сквозь которую его уже в начале расстреливает пара булгаковских «ангелов», но сейчас не о них. Лет до двадцати я засыпала только со своей подушкой, на которой еще в раннем детстве летала во сне. Чего уж там, когда-то я помещалась на ней целиком — не потому, что это безбрежный тюфяк, а потому, что когда-то я была очень маленькой. Тепло или холодно, идет в соседней комнате застолье или мне поют колыбельную и ходят мимо на цыпочках — по-настоящему крепко я могла заснуть только в обнимку с подушкой. Без нее тоже могла, но тревожно и неполноценно. Я увезла ее с собой в общежитие, брала во все поездки. Мягкая «постельная тайна» в розовой наволочке, нежно истончившейся от бессчётных стирок. И момент, когда прохладная снаружи, но теплая внутри перьевая подушка обнимает, успокаивает, греет и усыпляет — пожалуй, самое уютное и комфортное состояние. Из этой-то зоны комфорта губернатора и вынули убитые по его приказу «куклы из папье-маше». У меня сложилось радостнее — однажды я уехала на месяц в Крым без подушки (и всё было хорошо).

Человек, находящий утешение в подушке — тем более, если это машинально — вызывает неуютную жалость и непонимание. Убийство губернатора — этап фиктивный и жестокий, ведь власти у него уже нет. Некая сила с суставным хрустом начинает смешивать касты, ускорять время, нагнетать. Затишье кончилось.

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author