Круглые Боги // Автостоп Венеция — Лечче #1
Вместо пролога
Мир состоял из круглых богов, они предлагали — а мы соглашались. Засовывали в глотки ружья и считали кадыком их выстрелы — мир был прекрасен. Прекрасен до одури, до безумия, прекрасен, как никогда раньше и с каждым днём он становился удивительнее. Мы, как и предполагалась, живём вечно. В каждом путешествии, в каждом проходе, в каждом может-быть-побеге или может-быть-марафоне, даже если не совсем понимаем от кого и почему прячемся. Эти круглые боги, чувак, они сияли своими глазами, а мы вздрагивали от каждой вспышки. Эта вечная весна и бесконечное лето, знойное, жёлтое, круглое словно солнце и текучее словно желток заката. Я пыталась поймать его в рот, проглотить целиком это вязкое небо, распробовать, расжевать, переварить, растечься вместе с этим небом по горизонту. За ним — только высоченные горы, виноградники, рассветные грезы о неслучившихся поцелуях. И больше — нам не придется клясться, и мы будем всегда верить. Всегда жить — назло этому миру.
День 1 // Местре — Сиена
Мы проснулись в семь утра, чтобы в 9 уже стоять на заправке развязочного узла возле Маргеры. Солнце светило так ярко, что даже этот злачный промышленный район казался родным или уютным, или даже слегка любимым, чем дольше мы думали об отъезде. Когда только начинаешь дорогу, все это кажется выдумкой. Абсурд идеи проехать всю страну автостопом кажется ещё далёким и неосуществимым. Будто, мы приедем на эту заправку, постоим там час и потом вернёмся домой — туда, где комфортно и спокойно, предсказуемо. По крайней мере то, что мы называли домом и таковым нам казалось. В ночь отъезда Вероника приехала ко мне, чтобы с утра мы вместе отправились из Местре на прямом автобусе до края города. Перед тем как лечь спать мы смотрели карту Италии, в последний раз проверяя маршрут, который на следующий же день пойдет под откос — считали километры, часы, смотрели фотографии городов и флаги регионов. Я тогда изучала историю Сардинского флага и того как головы мавров вообще проникли на гобелены, эти чёрные и непобедимые.
Флаг сардинии будет изображен на банке его пива, когда мы будем ехать из Помпей в Неаполь, но это через несколько дней. А пока — мы стоит на заправке Маргеры уже второй час и трясем плакатами с надписью Ravenna и Bologna. Выходы на шоссе отрезаны высокими заборами, через которые невозможно пролезть — разве что в некоторых местах чернели широкие прорези. Автостоп в стране, как мы выяснили, строго запрещён законом. Думаю, нас эта новость только больше взбудоражила, разогнала кровь, как говорится. Мы приехали на заправку, а точнее дошли до неё пешком, обходя тропами высоченный отель на краю города, и перелезли через один из этих заборов в надежде не расцарапать себе бедра. Жара плыла невыносимая, почти под сорок на солнце, дорога плавилась и стекала потом над глазами, и этот запах — асфальта, выхлопов и бензина мы будем чувствовать всю поездку.
Мне так хотелось поскорее уехать. Дррр — ох как выводили из себя эти мысли. Эти кислые мысли, но когда я думала об этих круглых богах, о колесах машин, уносящихся вдаль, мне хотелось двигаться. Чтобы меня раздербанивали изнутри, чтобы никто не сказал мне ничего о любви или обещаниях, чтобы поцелуи мои угасали как окурки в банках из-под нескафе в чьих-то коммуналках, чтобы все навсегда запомнили — меня не приручить, не поймать, что я как бешеная крыса в припадке гнева пережую собственное сердце, лишь бы никто никогда не поймал его в клетку. И не ставил эксперименты, а то я была бы той самой тупой крысой, что вместо того, чтобы жрать давит на кнопку, стимулирующую гормон удовольствия — и я бы умерла с голода, но в припадке экстаза. Быть вечно голодной и вечно одичалой. Мне было… Эти беглые взгляды, мне было лет двадцать, когда я впервые почувствовала этот легкий как ветер, как бриз, как песок под ногами мотив мыслей, как первые бурчащие нотки колтрейна, вру, гиллеспи или паркера где-то в памяти, — я не выносила, не выносила жизни, ведь сердце мое было переполнено красотой прекрасного, переполнено этой добротой, и мне хотелось упасть на щадящий этот песок бесконечного горизонта и навзрыд, навзрыд, и навзрыд. Кто-то из водителей грузовиков подсказал нам, что ловить попутки надо из Падуи — близлежащего города. Он сказал, что грузовики там заправляются для дальних поездок, поэтому легче всего найти машину именно там, на основном скоростном шоссе, пересекающем половину страны. Не долго думая, мы так и сделали. Считали деньги, расстраивались, что не проедем до края страны бесплатно, искали билеты и в один из моментов заметили, что билеты до Болоньи стоят в разы дешевле, чем билеты до Падуи — а это город, который находится ещё дальше и ещё ближе к Сиене, где должна была быть наша первая остановка.
Кстати, о Сиене. Когда мы только чертили этот маршрут, первый день изначально принадлежал Сан-Марино. Я писала всем знакомым, выспрашивая, есть ли кто в Тоскане или Умбрии, у кого можно переночевать. Написала и музыкантам, у которых брала интервью этой зимой; один из них отозвался — пообещал спросить друга. Казалось бы. Но спустя пару дней он вернулся: друг его друга живет в Сиене, в городе, который Вероника хотела посетить больше всего. И когда мы поднялись в семь утра, мы уже знали, что держим путь в совершенно другой регион, в дом к пяти парням-музыкантам, ни одного из которых мы никогда в жизни не видели. Удивительно, но кроме чистой радости и облегчения эти мысли не вызывали ничего. Мы знали главное — у нас есть ночлег, а всё остальное решится само собой, прямо в движении. А жара кругом стояла невыносимая, просто невыносимая. Спустя пару часов мы в Болонье. Дорога стала казаться реальнее, варианта ехать назад — не было. Пока мы шли к автобусной остановке, чтобы зайцами отправиться на окраину города к очередной заправке под названием AUTO GRILL, мимо нас плыл центр города, галерея, напоминавшая нашу гостинку в Петербурге. Разве что более барочную, громадную и длинную. В этой галерее, прямо в здании находилась церковь Сан-Бенедетто, на которую мы наткнулись случайно. Зашли, прохладный, прохладный огромный зал. Я говорю, мол, давай поставим свечку за успех нашего автостопа, и мы начинаем искать подходящую икону. Дева Мария, Дева Мария — сплошные иконы святой девственницы. Я тоже была своего рода девственницей и, скорее всего, навсегда ей останусь. Единственный святой церкви помимо неё оказался Сан Франческо ди Паоло. Мы ставим свечку, и, лишь выходя, начинаем читать в интернете про его историю. Отшельник и покровитель моряков, который вдохновлялся Сан Франческо Ассизским — покровителем путешественников.
Господи, сделай меня орудием Твоего мира:
Там, где ненависть — дай мне сеять любовь;
Там, где обида — прощение;
Там, где сомнение — веру;
Там, где отчаяние — надежду;
Там, где тьма — свет;
И там, где печаль — радость.
Мы тогда подумали, какое же это совпадение. И что самое главное — на протяжении всей недели нашего пути, мы будем встречать Сан Франческо везде, куда бы мы не приехали. Мы поставили свечку, дошли до остановки, проехали сорок минут на автобусе и вышли в то ли заброшенный, то ли задикарившийся край. Высокие-высокие горы на горизонте, одинокие дома, уходящие в поляны холмов. Мы не просто выехали за пределы города, мы выехали за пределы какой-либо урбанистической необходимости. Карты уверяли, что нам нужно просто пройти через заброшенные подземные тоннели, чтобы попасть на другую сторону, к заправке. Просто пройти, как будто речь шла о прогулке через парк, о нескольких минутах по прямой, о какой-то ерунде. И мы, в общем, пошли. Сначала всё выглядело заброшенным, потом — забытым, потом стало казаться, что мы забрели туда, где люди не ходили уже лет двадцать. Мы карабкались по старым разбитым дорогам, пробирались сквозь заросли, цеплялись за ржавые ограждения, перелезали через заборы, которые, казалось, специально поставили, чтобы удерживать нас в этом проклятом месте. Кусты хлестали по ногам, колючки цеплялись за одежду, сухие ветки трещали под подошвами, и всё вокруг было заросшим, мокрым, диким и каким-то совершенно абсурдным… И вот перед нами возникла заправка.
Не маленькая придорожная колонка с парой бензоколонок, нет… Это была гигантская, совершенно безумная четырёхэтажная заправка на шоссе — огромная, залитая светом, с рядами колонок, магазинами, душевыми комнатами, машинами и людьми, которые спокойно ходили туда-сюда, покупали кофе, заправлялись, жили обычную жизнь, словно ничего особенного в этом мире не происходило. Мы же вышли к ней из зарослей, грязные, исцарапанные, только что вернувшихся из экспедиции или из засады. Мы буквально прорвались через забытую территорию, чтобы оказаться в самом обычном месте на земле, среди бензина, кофе и дорожных указателей. Причём на этой же заправке мы однажды останавливались, когда ехали на фликсбасе из Рима в Венецию.
Больной и безумный мир, здесь не хватало какой-нибудь абсурдной рекламы.
Мы прошли сквозь консьюмеристское безумие, преодолели три этажа, чтобы перейти по магазинному мосту на обратную сторону дороги и вместо того, чтобы ловить машину табличкой и рукой, начали подходить к водителям грузовиков напрямую. Уже не помню, что именно мы говорили. То ли робкое Scusa, puoi aiutarci? (извините, не могли бы вы нам помочь?), то ли почти или уже наглое Ciao, dove vai? (здрасьте, куда едете?). Нам нужна была Флоренция — самый большой город на пути к Сиене, следующая точка на карте. И, не знаю, была ли это удача или дорожная математика, первый же водитель, к которому мы обратились, согласился нас взять. По-итальянски. Он что-то ответил, мы поняли достаточно, чтобы схватить свои вещи и забраться в кабину. Чем глубже мы уезжали в Италию, тем меньше разговаривали на английском — в Лечче, уже через неделю, мы будем общаться только на итальянском. Наверно, именно так мы и доучили итальянский, не за партой или бесполезными онлайн-курсами от нашего университета, а в дороге и вынужденности. Мы прыгнули в фуру. Водитель был чернокожим мужчиной из Сенегала. Он почти не разговаривал. Мы тоже молчали.
Ровный гул двигателя, за окном поплыли дорожные знаки, поля, бетонные ограждения, горы и бесконечные полосы шоссе. Путешествие стало происходить с нами по-настоящему: мы больше не выбирали дорогу — мы оказывались на ней. Кабины фуры устроена весьма интересно и просто: спереди два сиденья, а сзади кровать-матрас, куда помещается человек. Приборная панель в передней части кабины напоминает небольшую полочку, перед которой расположены отсеки для напитков, как в обычной машине. Однако из-за свих размеров на этой полочке может поместиться много вещей, и у нашего водителя там лежало несколько книг — все они были либо коранами, либо молитвенниками, возле них лежали чётки. Вероника забралась назад, а я сидела спереди и от руки пыталась перерисовать арабские фразы на коране, чтобы прочитать потом в интернете, что это за издания.
Мы ехали молча. Проехав минут тридцать, водитель начал петь. И я до сих пор помню, что это была сура Аль-Джинн молитва из Корана, которую читают для защиты от сглаза. Он пел её на протяжении всей дороги, ровно и сосредоточенно. Слова заполнили кабину, смешались с шумом колёс и намертво засели у нас в голове. До конца дня мы продолжали напевать их про себя и шутили, что водитель читает суру, чтобы защититься от нас. Двух белых девочек. Хотя, если подумать, мало ли от чего человеку приходится защищаться в этой жизни. Помню, когда за пару месяцев до этого мы автостопили в Турции с Соней, в каждой машине по радио читали коран. Нас тогда воспринимали за проституток, даже когда мы были покрыты, а один из водителей остановил машину на парковке, думая, что мы будем заниматься сексом. Соня на него тогда так заорала, на чистом турецком языке, нахально, громко — за восхищением я не испытывала страха, разве что слегка. Теперь мы снова ехали под чтение Корана, только на этот раз по Италии, в кабине фуры. Мы молчали и слушали. Он пел, Италия летела за окном, а мелодия всё глубже въедалась в память, словно мы должны были увезти её с собой куда-то дальше, в следующий город, в следующую случайную встречу.
حَسْبُنَا اللَّهُ وَنِعْمَ الْوَكِيلُ نِعْمَ الْمَوْلَىٰ وَنِعْمَ النَّصِيرُ
«Хасбуналла́һу ва ни́‘маль-Ваки́ль, ни́‘маль-Мавля́ ва ни́‘ман-Насы́р»
«Нам достаточно Аллаха, и как прекрасен Этот Покровитель! Прекрасный Господин и Прекрасный Помощник!»
Я смотрела на горы и думала о том, что плохо представляю себе жизнь без дорог, без бега по ним. Кажется, как и раньше, так и до сих пор, я не справлялась с проблемами иначе как бесконечным бегом, о эти круглые боги… уже без цели. И чем дольше я бежала, тем больше возвращалась к себе-детской. Будучи маленькой, я не читала суры, но засыпала в кровати со сворой мягких игрушек, думая, что они защищают меня во сне. У меня был тогда маленький пушистый брелок, напоминающий лемура или енота, и вообще он просуществовал у меня недели две, и я даже не помню откуда он взялся, но он был настолько мягкий, что я плакала от того, как люблю его. В одну из ночей, он лежал у моей щеки, такой маленький-маленький и мягкий, и я впервые подумала о том, что этот брелок однозначно потеряется, как потерялся мой тамагочи, и я буду так горько плакать, а потом я подумала о нашей кошке Юне, и о том, что она тоже, маленькая и пушистая, однажды погибнет. И я буду так горько плакать, что даже не могу этого, лежа в кровати с этим пушистым брелком, представить. Спустя пару лет про брелок я почти забыла, а Юня действительно погибла, и в тот день я заперлась у себя в комнате, потому что не могла понять что чувствую. Я сидела на кресле в виде большого медведя и ковыряла ногти, а слезы так и не шли. Я совсем не понимала, что чувствую. Спустя время ко мне в комнату вошел старший брат, и глаза у него были красные, он спросил так обыденно и по-доброму, как у меня дела, будто бы ничего не произошло, будто бы он боялся напугать меня собственным горем, и я сказала, что все нормально, он улыбнулся и закрыл дверь. И тогда я так горько заплакала, то ли от боли, то ли от любви к брату. И плакала так долго, что глаза у меня распухли, и нос забился соплями. Я написала небольшой стишок на своей маркерной доске, умылась в ванной и пошла к брату в комнату. Мы весь вечер играли в иксбокс и крошили пряниками ему на кровать, не замечая. Казалось, в детстве, от любви я плакала чаще, чем от горя. Сейчас я плачу от бессилия, которого в детстве никогда не испытывала. Спустя полтора часа мы добрались до пригорода Флоренции. Водитель напоследок спросил откуда мы, рассказал про свою любовь к Путину и пожелал нам хорошей дороги. Да, viva la senegal, probably. Спустя пару минут мы уже поймали следующую машину. Водитель довёз нас до нужного шоссе, где был поворот на Сиену, и перед тем, как высадить, дал нам в дорогу несколько инжиров. Лето было щедрым на инжир. Его было столько, что, когда я вернулась в Венецию, собрала целую корзину с дерева, росшего у нас во дворе. Но тогда эти несколько плодов казались подарком от дороги, благословением. Мы поблагодарили, выбрались на обочину и снова стали ждать. На этот раз дольше. Машины проносились мимо, раскалённый воздух дрожал над асфальтом, мы начали привыкать: стоять, смотреть вслед, поднимать руку, ждать, поднимать руку, ждать, пропускать проезжающих полицейских, ждать, ждать, поднимать руку. Потом возле нас остановился ещё один сенегалец. Он спросил, нужна ли нам помощь. Почему-то мы разговаривали на испанском, он рассказал, что сделал два круга вдоль шоссе, чтобы вернуться за нами, ведь не успел остановиться в первый. Мы обменялись контактами и спросили, не мог бы он довезти нас прямо до дома парней, к которым мы ехали. Именно так он и сделал, мы ему скинули в благодарность сколько-то евро, ещё долго думали сколько в такой ситуации положено, скинули по совести. В пути мы говорили про фестиваль афро-бита, где-то возле Флоренции — он ехал туда вечером. Вообещ, он рассказал о диаспоре из Сенегала во Флоренции и что именно туда прибывают мигранты северной Африки. Я уже не помню почему, он рассказывал что-то про машинную маестерскую своего отца, про расставание с девушкой, которую так любил, про религиозность и о том, как водители боятся останавливаться на дорогах, потому что опасаются ограблений. Мы слушали и задавали вопросы, смотри как поля Тосканы мелькали в окнах, их постоянно перекрывали деревья возле шоссе.
Спустя час, мы уже были в Сиене, не зная, что застрянем там на пару дней.
День 2-3 // Сиена
Я проклинала его с таким же остервенением, с каким руки мои давали ему пощечины за пару дней до нашей разлуки — второй день он не мог ответить нам на сообщения, а двигаться дальше без его уведомления о свободном жилье, мы не могли. Злость меня больше не разъедала, он это отрицал — куда девается гнев после прощения? В творчество и в секс, как профанно… Эти круглые боги, переносицы и промежности, раскочебрыженная язва жизни разъедалась этим соком ненависти и желчи, черной как смола, жидкой и вязкой, тягучей, вяжущей рот как хурма, связывающая слова между собой в одно длинное веретено оскорблений и жалости… В этом ряду воспалений жизни в нас мало ценного, единственным важным чем мы владеем — собственной смертью, собственной болью, собственным трепетом перед многогранностью красоты, выражениями бескорыстной любви… И тебе я дарую мой трепет первородного бесчестного гнева…
Мы подумали, что застрять в Сиене не самая плохая идея, нас кормили, водили по городу, развлекали музыкой и кино, а главное — совсем не хотели отпускать. Однако вернемся к началу. Когда мы приехали в Сиену, солнце уже село. Нас встретил друг друга моего друга, Франческо. Мы поздоровались, поболтали, приготовили ужин и рассказали про наш маршрут. Raga (ребят) — говорит Франческо — e pazzo (это безумно!) И мы отвечаем, да, чувак, это безумно, у нас уже половина маршрута пошла не по плану, но насколько же это дико и весело. Потом он показал нам нашу комнату. Вернее, это была не комната, а студия, где ребята репетировали, устраивали концерты и готовились к занятиям. Матрас постелили прямо на полу, среди музыкальных инструментов, проводов, аппаратуры. Мы как в закрытом джаз-подполье, в Cotton Club только без Кэба Кэллоуэя — mamma mia, эта песня о Минни. Когда я слышу это крякающую трубу, эти раскрыты меди… Боже-боже, сколько сил, сколько страсти, сколько влечения к жизни во мне просыпается. Бип-Боп, фьюжн… Диски Кита Джаретта валялись по дому, пластинки Чарли Паркера, книги о битниках — все как и подобает. Меня заводил, до ужаса заводил джаз, порывистые чувства, мне хотелось раствориться, рассыпаться, расплыться, как шоколад на солнце — скажи мне, что лучше: джаз или секс? Они ведь не существуют порознь, они ведь не могут… Просто раствориться и больше ничего не знать, не помнить, не обещать — жить как живет ветер, гуляющий в знойные вечера по раскрытым виллам… Дом был трёхэтажный, просторный, сквозняк гулял по комнатам круглый день и шерудил шторы — музыка вместе с ним будет гулять по дому. В тот вечер мы пошли гулять по городу. Франческо повёл нас через старый центр, показывая главные площади, улицы и здания, которые видел тысячу раз по дороге в консерваторию, но которые для нас всё ещё существовали по ту сторону мира — средневековую, тёплую, почти нереальную. Мы оказались на площади Пьяцца-дель-Кампо — огромной, в форме ракушки, с кирпичной землёй, расходящейся мягкими веерами к краям. Мы сидели на земле, разговаривали, и над нами высилась Torre del Mangia — высокая, подпирающая собой ночное небо. Я запрокидывала голову и пыталась прочитать название, которое произнёс Франческо. Что-то вроде Dottore di Maggio. Доктор Майо. Или доктор Марта — я уже не помню, как именно, название показалось мне таким диким и поэтичным, что я принялась допытываться у ребят, почему башню назвали именно так. Что это вообще значит? Доктор чего? Это имя человека, метафора? Марта или еды? Почему? История о средневековье? О враче, лечащем от слишком долгих зим? Я придумывала, пока они пытались объяснить, что я неправильно расслышала название. Оказалось, зауряднее. Никакого Доктора марта. Torre del Mangia — башня Манджа, прозвище человека, который был её первым звонарём и прославился тем, что проматывал деньги. А mangia по-итальянски — «ест», так что в голове у меня всё равно осталась эта нелепая башня еды, возвышавшаяся площадью ракушкой. Подумали они, что мои творческие способности настолько невелики, что меня восхищает еда, — неизвестно. Но я, кажется, была вполне довольна собственным открытием, даже когда выяснилось, что никакого открытия не было.
Вообще, когда мы планировали маршрут, мы случайно обнаружили на карте город Губбио, легенда которого легла в основу флага Умбрии. Там изображено три свечи, которые символизируют главный праздник города — праздник свечей… В обещм, я не очень помню в чём там дело, вроде три гигантские свеци носят на длинных палках по городу, у каждой своё значение. Естественно, мы до ужаса туда захотели и, естественно, не смогли туда поехать. Треклятые водители, часы и зарытые в глуши дороги. Рассказывая Франческо про свой маршрут, мы упомянули и эту историю, на что он сказал, что Губбио — маленький город и делать там нечего. Однако есть про него легенда, главную роль в которой сыграл Святой Франческо — да-да-да, совпадение иногда приносит больше кайфа, чем вкусная еда или легкие попутки. Франческо начал рассказывать и делал это примерно так:
…послушайте, это случилось в Губбио — старом каменном гнезде, затерянном в безумных холмах Умбрии. Город застыл, скованный чистым, парализующим страхом, потому что из ночной глуши диких лесов явился Волк — колоссальный серый призрак, чудовищный и стремительный, как рев проносящегося поезда. Он рвал овец, сбивал с ног пастухов и пожирал их плоть под холодными звездами Италийской ночи. Люди заперлись в своих хижинах, дрожали у гаснущих очагов, слушали вой ветра и не смели высунуть нос за крепостные ворота. Жизнь замерла, понимаете? Никакого движения, сплошной тупик и экзистенциальный мрак. И вдруг он, Франческо — бродяга божьего кайфа, святой автостопщик духа. На нем только старое, пыльное рубище, пустые карманы. Пока испуганные обыватели кричат: «Не ходи туда, чувак, он сожрет тебя живьем!», Франческо улыбается своей безумной, всепрощающей улыбкой и шагает прямо в раскаленную пасть ночи, в этот первобытный лес. И вот они сходятся на опушке. Волк вылетает из кустов — но Франческо не бежит. Он чертит в воздухе стремительный крест и кричит:
— Эй, Волк! Притормози, чувак! Я знаю, ты голоден, я знаю, мир обошелся с тобой круто, но во имя Христа — кончай этот кошмар, не трогай людей!
И происходит чудо, великий экстаз примирения! Свирепый зверь вдруг тормозит, теряет всю свою ярость и тихонько, по-собачьи, подползает к ногам святого бродяги. Франческо протягивает руку, и волк аккуратно вкладывает свою тяжелую серую лапу в его ладонь. Контакт. Абсолютное слияние двух одиноких душ на этой безумной планете.
Да, вот это история. Франческо про святого Франческо. Наш покровитель…
|
На следующий день мы проснемся рано. На кухне Франческо, Ариэль и его подруга Элиза будут готовить кофе и резать арбуз. В ночь до этого мы случайно застали Ариэль и Элизу в ванной во время секса, я попыталась вспомнить сколько раз меня заставали во время секса и сколько раз у меня был секс в ванной — подумала, что этот опыт не сравним с их. Этот дом, как оплот оазиса где-то посреди Тосканы, где поля скошенные диагональю над горизонтом, где сжирающие тени свет гор, где жара настолько невыносима, что окна и двери dappertutto нараспашку, и ткань занавесок так тонко и мягко качается на ветру, что в ней столько же нежности, сколько в касаниях распаренной после душа кожи. Когда-то, эти ослепляющие солнцем воспоминания, казались остановленными моментами. Вообще, при условии, что я почти каждый день ласкала себя удивительно, как я провела полтора недели в автостопе без единой мысли об этом. Так вот, арбуз, кофе, ребята, мы сидим на кухне-гостиной, ещё не зная что по полу ползают муравьи. Оказывается, они водятся у них в гостиной, а я заметила это, только когда легла на диван и почувствовала муравья на руке. Излишне мои описания того, насколько это происшествие было ужасным, но хочу написать вот что: муравьи в Италии стали появляться в моей жизни предзнаменованием положительного пути. Каждый раз, когда я натыкалась на муравьев, когда они заводились у нас на кухне — происходило нечто хорошее пару дней спустя. Либо так, либо я пыталась себя в этом убедить. Тем не менее, вечером того же дня на том же диване мы всем домом легли смотреть кино — точно могу сказать, что я чувствовала себя счастливой.
Перед этим мы с Вероникой пойдем гулять и посреди дня получим сообщение о том, что нам есть где ночевать в Неаполе, а значит это будет последний день в Сиене. Усыпляющий город. Усыпляющий бдительность, заволакивающий. Можно гулять по его улицам, изучать детали и обнаруживать истории. Мы так наткнулись на одну табличку: “Здесь жил Збигнев Херберт…” (папа, ну путай с безумным немцем Херцогом).
…и дальше не помню. Это польский поэт, который в одном из своих эссе прославлял Сиену как один из самых загадочных и чудесных городов Италии — не могу спорить. Он ещё гундел что-то на Джотто или другого проторенессансного художника, на иконы Девы Марии, нарисованные якобы не так — мне захотелось написать ему в ответ критическое эссе, но я об этом то ли забыла, то ли не взволновалась достаточно сильно. Его тексты я читала в фуре по пути в Неаполь (ох эта фура, ох эта фура!), на самом деле, двоякая странность — лето 1959 года.
Тридцатичетырехлетнего поэт из социалистической Польши впервые в жизни вырвался за железный занавес и с парой засаленных банкнот в кармане вывалился на раскаленную брусчатку Тосканы. Заселился в дешевую, пропахшую дешёвым табаком гостиницу «Три девицы» в самом сердце города, и провёл там несколько недель, исследуя закоулки средневековой истории. Текст в интернете, описывает его последний вечер так:
Самая трогательная история из этой поездки связана с последним вечером поэта в Сиене. Херберт вышел на площадь Пьяцца-дель-Кампо, бросил несколько монет в фонтан Фонте Гайя (хотя и не верил, что ему удастся вернуться), мысленно попрощался с башней Торре-дель-Манджа и вернулся в свой скромный номер.Ему так не хотелось уезжать, что в порыве чувств он едва не разбудил горничную отеля, чтобы просто сказать ей, как ему здесь было хорошо. Вместо этого он записал фразу, ставшую легендарной для польской и итальянской литературы:
«Если бы я не боялся этого слова, я бы сказал, что здесь я был счастлив».
Согласна, есть в Сиене то необъяснимое для человека, который там никогда не был. Она не заигрывает, не соблазняет. Томная, дрожащая в мареве. Чёрт знает, что тогда сильнее ударило по сознанию — автостоп, непринятия обыденного или окончательно слетевшая крыша — будто бы жизнь сорвала с меня кожу и бросила чувствовать мир голыми нервами. Улицы гудели, кричали, шептали, вскрывали свои вековые пласты, а история выливалась из всех щелей. Города обволакивали, оживали, как огромные звери, и вываливали на меня всю подноготную. А сама Сиена казалась потаенной, вычерченной на краю света, словно за её стенами мир испарился, и нас намертво запечатало в дрожащем вакууме — из средневекового угара, тосканского пекла и абсолютной, ничем не прикрытой дикости бытия.
Мы бы остались там ещё на пару дней, но нас ждал Неаполь, а главное — день рождения Андреа в Лечче. Дорога, дорога, она ждала нас неукоснительно. Когда мы уже шли в сторону дома, то заметили, что по всему городу развешены флаги районов — оказывается, каждое лето в городе проводятся скачки (Палио, Pallio). Победившая часть города вывешивает на улицы флаги, которые висят ровно год до следующих скачек: в нашу поездку город тонул во флагах района Башни (Torre), в пурпурных тонах. Конечно, мне было трудно не сравнивать Сиену с Венецией, моим самыми любимым европейским городом (хотя уподобляется ли слово "европейский" Венеции тоже не ясно, я бы придерживалась мнений о Светлейшей Республике, о Серениссима!) Венеция — изнанка жизни, болезнь, чума, от которой невозможно вылечиться, невозмутимая тяжесть бытия, пощечина исторической справедливости. Однако Сиена вполне могла бы занять место рядом с ней, уже немало. В конце концов, не обязательно выбирать между городами, как между людьми.
В доме постепенно менялась обстановка: заехали остальные парни. Их было двое, и обоих звали Андреа. Один играл на гитаре, другой на саксофоне. Один из них привёз огромную коробку с помидорами и фруктами, которые мы приготовили на вечер, а второй за ужином не мог прикоснуться к еде, потому что без остановки распылялся о том, что Данте изобрёл итальянский язык, настоящий, тосканский. У него дёргался глаз, я пыталась понять: у него тик, или обсессия, в общем, его потряхивало, и мне это нравилось. Более — я была в восторге, джаз заменял кислород. Не приглаженный для снобов в пиджаках, а дикий, потный, живой, в котором нет ни фальшивой ноты, ни лишнего правила. Мы разговаривали несколько часов, слушали музыку, ели пасту при свечах, а я постоянно дёргала ногами, думая, что под столом могут пользать муравьи.
Я уже написала о том, что весь день Ариэль разучивал на пианино главную мелодию фильма Чарли и шоколадная фабрика, и по несколько раз спрашивал знаем ли мы этот фильм. Поэтому вечер мы провели за его просмотром, ели мороженое и по красноречивой возможности легли спать на втором этаже, в комнате пятого музыканта, который уехал на месяц к родителям. Кажется, мы с Вероникой даже выспались. Завтра мы встанем рано утром, выпьем кофе и отправимся дальше.
|
Разбитые колени. Красные чили. Воспалённая экзистенция. Жара, от которой мозг начинает сочиться через уши. Городская лихорадка. Пицца за евро. Грязь под ногтями цивилизации. Запах бензина и пыли. Тела движутся сквозь дым, моторное масло, крики торговцев. Пот течёт по позвоночнику. Улицы сужаются. Лица распадаются в витринах. Где-то внутри города работает невидимый насос, перегоняющий страх, дешёвое вино и испорченную кровь. Дикий-дикий жар, и мы отправимся прямо в него — в Неаполь.