Я бы хотела развить идею о том, что проблема мазохизма является краеугольным камнем психической организации. Разобрав, какими путями следует мазохистическое влечение в неврозе, перверсии, паранойе и в некоторых случаях гомосексуальности, мы сможем лучше понять, какое место занимает мазохизм в устройстве субъекта. 

Как известно, в статье «Влечения и их судьбы» (1915) Фрейд отрицал первичный мазохизм, рассматривая мазохистическую тенденцию как обращение садистического влечения на собственное Я. В статьях «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) и в особенности в «Экономической проблеме мазохизма» (1924) он поправляет себя, приписывая мазохизму самостоятельный статус и выдвигая его, наряду с садистической направленностью влечения, в качестве первичного образования. В этой статье мазохизм и садизм рассматриваются как две формы либидозного связывания влечения к смерти. Влечение к смерти в живом организме встречается с либидо — вследствие этой встречи принцип нирваны (стремление к разложению организма до неорганической материи) преобразуется в принцип удовольствия, а принцип реальности, в свою очередь, становится расширением этого последнего.

Итак, влечение к смерти действует в живом существе наряду с либидо, которое частично связывает его. Часть разрушительного влечения направляется вовне, на объект, принимая форму садизма, а часть остается связанной внутри организма — это и есть эрогенный или первичный мазохизм. Фрейд отмечает, что либидозное связывание влечения к смерти никогда не бывает исчерпывающим — мы имеем дело как со смесями влечений, так и, в ином случае, с их расслоением. Мазохизм в либидинальной экономике живого существа оказывается пограничным образованием. С одной стороны, удовольствие от боли, от повышения уровня напряжения в системах организма вносит свой вклад в поддержание сексуального возбуждения и таким образом влечение к смерти оказывается поствлено на службу сексуальности. С другой стороны, мазохизм, судя по всему, всегда несет в себе угрозу нарушения принципа удовольствия, отпечаток силы, которая состоит в отношениях борьбы с тем, что обеспечивает организму его сохранность и целостность. 

В отличие от садизма, отводящего деструктивное влечение на внешний объект, в мазохизме это влечение циркулирует непосредственно в теле, и, поскольку его связывание не бывает полным, мазохизм заключает в себе тот подрывной потенциал, который не может быть обезврежен либидо целиком. В «Экономической проблеме мазохизма» Фрейд выделяет эрогенный, женский и моральный мазохизм, говоря о том, что первый лежит в основании двух других. Женский мазохизм, как ни странно, Фрейд обнаруживает именно в  фантазиях мужчин-невротиков, а также в тех реальных сценах, которые разыгрываются первертами. Невротические фантазии и перверсивные практики сходятся в том, что мужчина в них занимает пассивную, женственную позицию по отношению к любимому лицу, которое замещает отца. За собственно женской атрибутикой Фрейд, однако, усматривает черты инфантильные (букв. infant — не умеющий говорить, бессловесный), черты детской беспомощности. Проблема беспомощности поднимается Фрейдом уже в «Наброске» (1895),  где он говорит о том, что первоначально человеческий организм не способен добиться специфической акции, которая приводит к разрядке напряжения и к переживанию удовольствия как качественной характеристике этой разрядки. В « Торможении. Симптом. Тревога» (1926) Фрейд выстраивает серию ситуаций тревоги: первоначальная беспомощность как прообраз тревоги, затем утрата объекта, утрата любви объекта, кастрация, страх перед Сверх-Я. Первоначальная беспомощность подлежит всему этому ряду как эрогенный мазохизм подлежит мазохизму женскому и моральному. 

Можно подумать о том, что утрата объекта, утрата любви, кастрация и страх перед Сверх-Я являются опосредованием, метафорическим замещением того изначального состояния беспомощности, о риске возобновления которого предупреждает сигнал тревоги в Я. В этом тексте осуществляется важный переворот — теперь не вытеснение является причиной аффекта тревоги, а тревога предупреждает о возможности возникновения состояния беспомощности и тем самым запускает вытеснение. Кастрация, таким образом, уже выступает метафорой беспомощности как состояния, предшествующего установлению принципа удовольствия. И женская позиция, организованная кастрацией, служит в неврозе символом такого наслаждения, которое отсылает к состоянию беспомощности и угрожает его воспроизведением. Мазохизм связывает избыток, которой в несвязанном виде нес смертельную опасность и сопровождался интенсивным переживанием неудовольствия.

Эрогенный мазохизм отчасти наследует той беспомощности, которая стала причиной вытеснения — он находится в шатком положении слуги двух господ, и потому в отношении к нему у Я сохраняется двойственность удовольствия и тревоги. Фрейд скажет, что в мазохистических фантазиях существует ограничение на причинение увечий гениталиям и глазам. Эти ограничения выступают негативными следами кастрации — уже сама мазохистическая сцена устроена таким образом, чтобы скрыть угрозу кастрации и исключить тревогу. Однако, как мы уже говорили, Фрейд отчетливо называет подобные фантазии «женским» мазохизмом, указывая на женственную позицию в отношении любимого лица — позицию, занять которую возможно, только пройдя через кастрацию. Еще от Фрейда мы знаем, что оба пола сопротивляются занятию женской позиции — взяв в расчет проблему мазохизма в связи с беспомощностью, мы можем лучше понять, чем обсуловлено такое сопротивление. В случае женщины признание кастрации позволяет ей в большей степени примириться с мазохизмом, чем в случае мужчины, для которого кастрация всегда остается возможной угрозой. В связи с этим можно предположить, что в случае мужчины мазохизм сталкивается с особенно сильным вытеснением, и может быть реализован, лишь будучи делегированным партнеру. 

Женщина в фантазме мужчины-невротика выступает в роли представительницы вытесненного мазохистического наслаждения, которое, будучи экранированным женским объектом, переживается уже не непосредственно, а путем идентификации с партнершей. Запись фантазма указывает на эту опосредованную связь субъекта с объектом. Женщина в мужском фантазме оказывается тем semblant, которое служит покровом наслаждению, несущему угрозу принципу удовольствия. Моральный мазохизм также представляет собой стратегию экранирования мазохизма эрогенного. Моральный мазохизм характеризуется желанием наказания, которое исходит уже не от любимого лица, а от обезличенных агентов: судьбы, справедливости, фатума. Эта мазохистическая установка активно вытесняется, тогда как жестокость Сверх-я остается кричаще сознательной. Бессознательное чувство вины выражает желание в наказании со стороны родительской фигуры, которая принимает абстрактные черты. Фрейд говорит о том, что в моральном мазохизме совесть, которая возникает в результате десексуализации Эдипова комплекса, вновь сексуализируется, тем самым оживляя женственную установку к отцу, которая регрессивно представлена фантазией об избиении отцом. 

Страдающий невротическими угрызениями совести, таким образом, оказывается меж двух огней: с одной стороны, Сверх-Я жестоко понукает его за агрессивные импульсы, которые подвергаются вытеснению и еще более усиливают жестокость своего стража (поскольку Сверх-Я и черпает свою силу из вытесненных агрессивных влечений Оно).С другой стороны, жестокость Сверх-Я волей-неволей обслуживает желание наказания, мазохистическое удовольствие, недопустимое для Я, и провоцирует в нем тревогу, которая запускает вытеснение. Неудивительно, что такие массивные затраты либидо, которые требуются на осуществление работы вытеснения, зачастую оборачиваются для невротического субъекта крайним истощением. И напротив, там, где мы встречаемся в неврозе с истощением, апатией, чрезвычайным торможением, мы можем предположить, что силы либидо брошены на организацию защиты против мазохистического влечению, подкрепляемому жестокостью Сверх-Я. В подобной патовой ситуации перенос мазохистического наслаждения на женский объект может оказаться весьма затруднительным. В случае, когда мазохистическое влечение оказывается интенсивно нагружено и требует не менее интенсивного вытеснения, кастрация женского объекта слишком легко может перевесить этот хрупкий баланс, напомнив о собственной пассивной установке мужского субъекта и спровоцировав ужас перед ней. 

Фетиш является подспорьем в этом трудном положении, поскольку, как мы знаем, его главная роль в том, чтобы не допустить в мир субъекта реальность кастрации. Здесь стоит различить собственно фетишистское решение (когда сексуальный объект заменяется предметом, который связан с объектом, но не годится для сексуальной цели — полового акта), и переходные к фетишизму случаи, когда фетиш становится необходимым условием овладения объекта («Три очерка по теории сексуальности» (1905)). Гомосексуальное решение мы можем отнести именно ко второму случаю: пенис оказывается дополнительным, воображаемым экраном кастрации, который позволяет вступать с объектом в сексуальные отношения, перенося на него пассивную установку — также, как в мужском фантазме, который мы описали выше, но при условии дополнительного прикрытия знаков кастрации.  

В «Направлении лечения» (1958) Лакан приводит случай пациента, который испытывает сексуальные затруднения в отношениях со своей партнершей, и предлагает ей заняться сексом у него на глазах с другим мужчиной. В ответ на это предложение женщина в ту же ночь видит сон, в котором она обладает фаллическим органом, но также и влагалищем, и наличие фаллоса не мешает желать ей проникновения. Она пересказывает свой сон пациенту Лакана, после чего тот оказывается способен осуществить половой акт. Лакан, анализируя этот случай, делает акцент на том, что любовница пациента демонстрирует ему, что ее желание фаллоса не стало меньше от того, что она им обладала — тем самым собственная нехватка пациента оказывается затронута. Мы можем увидеть в этом примере разворачивание логики гомосексуального выбора, который, в отличие от перверсии, нуждается в нехватке другого, которая позволяет приписать ему пассивную, принимающую позицию. Но приблизиться к этой нехватке возможно лишь при условии ее одновременного прикрытия воображаемым фаллосом. Перверт же, напротив, полностью отрицает нехватку на стороне другого, воплощая собой ту мазохистическую позицию, которая в неврозе отдается на откуп женщине.

Итак, невротическая стратегия обхождения с мазохизмом сводится к его делегированию женскому объекту, под прикрытием которого собственная мазохистическая установка одновременно экранируется, выносится вовне, и оказывается доступной путем идентификации с женщиной в половом акте: «Это не я, это она наслаждается пассивной позицией. Но и я наслаждаюсь ее наслаждением при условии, что оно — не мое». Стратегия гомосексуала (как вариация невротической стратегии) сводится к введению дополнительного прикрытия кастрации другого, которая выступает условием его пассивной позиции. Этим прикрытием становится пенис как (воображаемый) представитель фаллоса. Гомосексуальный невротик предпочитает, чтобы сам знак кастрации был изъят из обращения. Мы предположили, что причина тому кроется в экономических объяснениях — в чрезвычайной нагруженности собственной мазохистической позиции, которая требует не менее интенсивного вытеснения. Избегание знаков кастрации на стороне партнера позволяет не допустить возвращения вытесненного мазохистического эротизма, связанной с ним тревоги, и тем самым обеспечивает возможность сексуального акта.  Гомосексуальная стратегия, таким образом, заимствует некоторые черты перверсии (а именно, прикрытие кастрации Другого), однако по существу является невротической, поскольку опирается на нехватку, размещенную на стороне Другого.

Тут стоит оговориться, что гомосексуальный выбор объекта не привязан к структуре, и в случае невроза, психоза и перверсии будет нести разные функции и возникать вследствие разных механизмов. Мы демонстрируем, чем может быть обусловлен гомосексуальный выбор в неврозе и как он может вытекать из невротической архитектуры влечений, организованной эрогенным мазохизмом, угрозой кастрации и обращенным садизмом Сверх-Я.  Перверсивная стратегия обратна невротической —  в случае перверта мазохистическая позиция не вытесняется, а, напротив, предъявляется Другому. Перверт, отклоняя факт кастрации на стороне Другого, воплощает собой то, что и является ее свидетельством (эрогенный мазохизм у Фрейда, объект-а у Лакана). Он занимает место того объекта, который вырезан из Другого, и тем самым — вопреки своему намерению — обнажает его нехватку. Таким образом, перверт, в своем стремлении удержать партнера в статусе некастрированного, полного, провоцирует в нем тревогу: «он верит, что ищет в Другом наслаждения, но на деле он ищет тревогу». 

Однако мы ничего еще не сказали о психозе и его отношении с мазохизмом. Как мы помним из случая Шребера, развязывание его бреда начинается с мысли, пришедшей ему по пробуждении: «Как прекрасно было бы проснуться женщиной, готовящейся вступить в половой акт». Он отбрасывает эту мысль с негодованием, и спустя несколько месяцев попадает в психиатрическую лечебницу с галлюцинациями, с ипохондрическим бредом по типу бреда Котара — ему кажется, что он сгнил изнутри, что над его телом проводятся непристойные манипуляции. Впоследствии в бреду выделяется компонента преследования: доктор Флегсик руководит мероприятием по умерщвлению души Шребера и превращени его тела в тело женщины. Далее бред развивается в сложную и изощренную систему, где превращение в женщину занимает место в божественном провидении и принимается Шребером как необходимое мероприятие для возможности исполнения божественного предназначения. Фрейд говорит о том, что пассивная гомосексуальная установка, которую Шребер обнаруживает в утренней мысли, становится предметом вытеснения и последующей проекции. Фрейд, однако, уточняет, что говорить о проекции в случае паранойи не совсем верно, поскольку дело не в том, что « подавляемые внутри ощущения проецируются вовне», а в том, что « устраненные внутри ощущения возвращаются извне». Лакан возьмет на вооружение это тонкое различие, когда введет в свое учение идею форклюзии Имени-Отца. 

Выше мы говорили, что кастрация является метафорой первоначальной беспомощности, а женский мазохизм — символизацией такого наслаждения, в котором беспомощность и удовольствие, влечение к смерти и либидо не дифференцированы. Имя-Отца — это функция, которая закрепляет функцию кастрации в символическом порядке. Отцовская метафора приписывает желанию матери фаллическое значение, одновременно возводя фаллос в ранг элемента, которого не достает Другому. Отцовская метафора, таким образом, позволяет ввести разграничительную черту между удовольствием и наслаждением, которое угрожает кастрацией, вследствие чего подвергается вытеснению. Вытесненное наслаждение вписывается в фантазм на стороне женщины, которая становится представительницей того, что лежит по ту сторону принципа удовольствия. В психозе форклюзия имени-Отца приводит к тому, что граница кастрации, предупреждающая об угрозе недопустимого наслаждения, не функционирует. Мазохистическая установка не вытесняется и не делегируется женщине в фантазме, а переживается как вторжение извне мыслей и/или телесных феноменов, в которых субъект оказывается полностью подчинен воле другого. Как мы знаем, развитие бреда Шребера позволило осуществить ему бредовую метафору, в которой его пассивная, женственная установка была локализована в отношениях с Богом и наделена особым смыслом, который позволил Шреберу задать рамки его феминизации и отложить полное превращение женщины в далекие времена.

Итак, все вышеназванные решения — способы отношения к мазохизму, который на полюсе полового различия прочно ассоциирован с феминной, женской позицией. Все четыре решения суть способы отношения к феминному как к месту запредельного наслаждения — не-всего, которое выпадает из фаллической логики. Кастрация через функцию Имени-Отца есть операция, которая артикулирует феминное как «запретное по ту сторону», и тогда становится ясно, что гомосексуальное прикрытие фаллосом это не отступление от фаллической логики, а ее максимальная реализация: верность фаллосу и наибольшая закрытость к феминному не-всему, к тому, где удовольствие  и влечение к смерти не разделены.