Donate

МГЗХ. Важа Уварашвили

because AKT18/11/26 17:5145

Прикосновение к Елене

Я завидовал королю Гунтеру, которого властная Брунгильда связала
в брачную ночь; бедному трубадуру, которого его своенравная повели- тельница велела зашить в волчью шкуру, чтобы потом затравить, как дикого зверя. Я завидовал рыцарю Этираду, которого смелая амазонка Шарка хитростью поймала в лесу близ Праги, затащила в замок и, позабавившись с ним некоторое время, велела его колесовать…

«Венера в мехах», Леопольд фон Захер-Мазох

Я завтракал в своей беседке и читал Книгу Юдифи и завидовал злому язычнику Олоферну: его кроваво-прекрасной кончине, его главе, отсечен- ной рукой той царственной красавицы. «И покарал его Господь и отдал его в руки женщины». Эта фраза поразила меня.

«Венера в мехах», Леопольд фон Захер-Мазох


Созданный в тепле остроконечной любви, драматург Стеблишвили Н. по проспекту Гурамишвили шёл, стараясь не отставать от себя самого — маленького, гордого, рядом идущего. У драматурга Н. на голове была странная россыпь волос, позволяющая сохранять ветер. И приручать его. Тогда ветер имел привычку бегать малышом вокруг этой большой головы. И не мешал. А лицо Стеблишвили было приятным, как приятной может быть липкость поцелуя, хвастающегося жареной куриной кожей. Драматург Н. употреблял кожу куриную жареную раз в неделю по заданию собственному, с целью удовлетворения маленького себя, рядом идущего, гордого. И спрашивало иногда синеватое куриное бедро. Спрашивало у кого? Вопрос вопросом вопрос бьёт. Драматург, ешь кожу? Стеблишвили отвечал. Да, бедро, ем жареную кожу куриную. А ты мёрзни. Так отвечал, оставляя иглу в крупной вене любопытства.

И не ругал драматурга Н. отец. Не ругала мать. Ибо выбрал он свой куриный путь, не сомневаясь и не глотая ком. А комом он был сам. И в горло пролез хитро, не забыв снять телогрейку и тапки, не забыв снять тело и пелёнки, не забыв снять кожу и навострить ухо, ушко иглы в крупной вене любопытства. А в ушке иглы — колесо. В колесе лошади. Значит. Лошадей бег. Лошади разозлятся. Уйдут. Их заменят курицы. А дела куриные никому не подвластны. Кроме Стеблишвили. И за это голова его готова к отсечению. Топор выбирал он сам. Он послушный драматург. Можно ему выбирать топор, смотреть на головы полёт, любить свою мокрую шею, вспоминать на затылке растительность, сравнивать свои какие-то с куриными желудками, которые усердны в желудочном важном. Как ругать его? Стеблишвили. Иди, драматург Н. по проспекту Гурамишвили и не отставай от себя самого маленького, гордого, рядом идущего.

Деревья мечтали гладить драматурга, который был для ласковых деревьев бедным прохожим. И тянулся Стеблишвили головой к ним. Приговаривая. Гладьте меня, деревья! Меня гладьте. Но боялись деревья отвратительной этой распущенности. И отмахивались от драматурга ветками.

Продавец сыра Реваз наблюдал за красотой хода драматурга Н. Прижимались к наблюдателю соседние ларьки. Облокотившись на взмокший полукруг Сулгуни, Реваз смотрел на чужую стройную радость. И завидовал лёгкости драматурга. Можно было привязать к ногам Стеблишвили килограммы сыра, чтобы лёгкость ушла. Но жалко было лёгкость терять. Нет восполняемому сыру. Иди, драматург Н. по проспекту Гурамишвили и не отставай от себя самого, маленького, гордого, рядом идущего. Решил Реваз.

Растекалось общее ДА. Знали все. Что ждёт драматурга Стеблишвили Н. прекрасная Елена. И Елену любит он. Драматург Стеблишвили любит прекрасную Елену. Которая ждёт его в своей двухкомнатной квартире на четвёртом этаже.

У Елены было много. Тех, кто её любил. Но прекрасная Елена не разрешала прикасаться. К своей коже никому. Стеблишвили знал, что запрещает Елена прикасаться. И слушался. Но в тайне обожал прикосновение. Одно. Он так прятал его. Это прикосновение. Прятал его во внутреннем кармане. Шёлковое прикосновение, способное привести Елену, прекрасную Елену, в бешенство. И обеспечить обморок. Стеблишвили ценил прикосновения к пояснице. Но и знал, что Елена заплачет. Слезами, которые омывают кожу, к которой нельзя прикасаться. И поясница тоже заплачет своими слезами части униженной. А после. Заплачет и Стеблишвили, надеясь породниться с поясницей. И остаться с ней. Без Елены, прекрасной Елены, которая обладает поясницей одной.

Обслюнявив сахар внимания, драматург Н. скрылся в нужной близости домов. Больно втиснулся. И в подъезде оказался. Себя за поясницу потрогал. В лифте помолчал. На четвёртом этаже поправил вялый галстук.

И постучался. Дверь дернулась.

— Нодар!
— Елена, милая!

— Проходи! Ну!

В квартире прекрасной Елены тишина пустоту ласкала. Один диван, кухонный стол без скатерти, стопка книг в прихожей.

— Замёрз?
— Нет, что ты! Не так холодно.

— Точно? Поставлю чайник.

И Елена, боясь задеть мебель кожей или кожу мебелью, вплыла в безжизненную кухню. Чайник задрожал.

В солёном возбуждении драматург Н. подошёл к прекрасной Елене. Она вдохнула гадость его откровенности и обомлела.

Приказала Елена голосом Елены драматургу на спину лечь. И лёг Стеблишвили тут же. Приказала Елена голосом Елены драматургу глаза закрыть. И закрыл глаза Стеблишвили тут же. Приказала Елена голосом Елены драматургу штаны драматурга широкие снять. И снял штаны свои широкие Стеблишвили. Елена взяла ножницы и разрезала на себе тонкое платье, освободив осторожную кожу. Приказала Елена голая голосом Елены одетой драматургу избавиться от нижнего белья краснеющего драматурга. И избавился от нижнего белья краснеющий драматург. На пол села прекрасная Елена, коснувшись коленями плеч драматурга. И приказала Елена драматургу раздвинуть ноги. И раздвинул ноги драматург. Взяла прекрасная Елена вскипевший чайник и вылила двести тридцать миллилитров кипятка на ле- вое колено, триста сорок пять на правое. Завопил Стеблишвили. И кожа его задышала. Тогда прекрасная Елена легла на драматурга. И упёрлась левой пяткой своей в основание его носа. А рукой правой схватила его за голень.

— Замёрз?
— Нет, что ты! Не так холодно.

Вдох. Прекрасная Елена зубами вцепилась в жировую складку на животе Стеблишвили.

Взвыл драматург.

— Елена!
— Нодар, милый!

— Проходи! Ну!

Елена успокоилась, встала с Нодара, переместилась на диван. Приказала драматургу лечь ей на колени. И лёг драматург ей на колени. Елена холодно взглянула на Стеблишвили. И расстроенно шепнула.

— Прикосновение.
— Что?
— Прикосновение одно.

— Одно?
— Одно. Поясница.
— Правда?
— Давай уже.

Случилось прикосновение к пояснице. Хотя прекрасная Елена запрещала. Разрешила. И Нодар чудо поясницы целиком впитал. И сразу же сник. Выгнулся. И закатились глаза под странной волос россыпью, позволяющей сохранять ветер. Стеблишвили высунул язык, погрузил четыре пальца в рот. Покачал головой, выбросил из пасти пальцы. И заверещал.

ЗЕМЛЯ ЕСТЬ ДЕ И ЗЕМЛЯ ЕСТЬ ДА
Я ЗЕМЛЯ В ЗЕМЛЕ ЕСТЬ ДЕ ЗЕМЛЯ ЕСТЬ МОЯ ЗЕМЛЯ МОЯ ЗЕМЛЯ ЕСТЬ МНЕ НУЖНА ЖАЛЕЕТ ЕСТЬ ДЕ ЗЕМЛЯ МОЯ ДАЛ КТО СЪЕСТЬ НАС И Я ЗЕМЛИ ЕСТЬ КТО ДАЛ И МНЕ ЗЕМЛИ ДАСТ ОНО МНОГО ДА ДЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ ЗЕМЛЯ ИЗ ЗЕМЛИ ДАСТ КАК В ЗЕМЛЕ РЫТЬ ДАСТ ДА ЗЕМЛЕ ПИТЬ ДАМ ПОД ЗЕМЛЁЙ ЖИТЬ ДАМ ДЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ Я ЗЕМЛЕ ДАЙ ДАМ МНЕ ЗЕМЛЯ МАЛО МНЕ МАЛО ЗЕМЛИ ДАСТ КТО МНЕ ЗЕМЛИ ДАСТ А Я ЗЕМЛЮ РАЗДАМ НЕТ НЕ РАЗДАМ ЗЕМЛЮ ПОКА ЗЕМЛЯ ЖАЛЕЕТ ЕСТЬ ДЕ И ЕДЫ НЕТ ДЕ И ВОДЫ НЕТ ДЕ И ЗЕМЛИ НЕТ ДЕ НО МОЛЧИ КУПОЛ Я ЗЕМЛИ ЕСТЬ КТО И МНЕ ЗЕМЛИ ДАСТ ДА И НЕ ПЛЮЙ НА МЕНЯ ОН И НЕ ПЛЮЙ НА МЕНЯ ОНА И НЕ ПЛЮЙ В ЗЕМЛЮ ИБО ЗЕМЛЯ ЕСТЬ ДЕ И ЗЕМ- ЛЯ ЕСТЬ ДА Я ЗЕМЛЯ В ЗЕМЛЕ ЕСТЬ ДЕ КРОВЬЮ ЗЕМЛЯ ЕСТЬ МОЯ ЗЕМЛЯ МОЯ ЗЕМЛЯ ЕСТЬ МНЕ НУЖНА ЗЕМЛЯ ЖАЛЕЕТ ЕСТЬ ДЕ ЗЕМЛЯ МОЯ ДАЛ КТО СЪЕСТЬ НАС И Я ЗЕМЛИ ЕСТЬ КТО ДАЛ И МНЕ ЗЕМЛИ ДАСТ ОНО МНОГО ДА

Красная кожа приводит Елену, прекрасную Елену, в бешенство.

Нино Нарсовия, младшая, 1982 г.

Author

Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About