Василёк

Под мостом между Петровским островом и Петроградкой был малюсенький островок, на котором жила пара диких полосатых котов. Мой приятель и одноклассник Паша обнаружил их и загорелся идеей заполучить котёнка из их потомства, которое, судя по недвусмысленно округлому пузу кошачьей девушки, явно намечалось.

Сказано — сделано. Мы дождались, когда котородители отбыли на материк за пропитанием, вооружились лодкой, брезентовыми перчатками и брезентовым же мешком, и отправились на охоту. Практика показала, что мы снарядились правильно, но недостаточно: кровищи — нашей, разумеется — было море, но через десять минут неравной битвы в мешке безумствовал один из трёх диких полосатых комочков из шерсти и когтей.

Когда мы принесли мешок к Пашке домой, его родители спросили, мол, что это, на что мы дружно ответили — котёнок. Родители пожали плечами и больше не вмешивались.

Тварюга была названа Васильком и начала обживаться. Все попытки кормить Василька традиционными кошачьими яствами вроде рыбы и сметаны были им с возмущением отвергнуты. Методом проб и ошибок выяснилось, что питается это чудо исключительно сырым мясом, а пьёт исключительно воду, которую оно очень быстро научилось добывать самостоятельно из крана с длинной ручкой. Примерно через полгода из этого кошмара вырос невероятной красоты и элегантности полосатый тигрище с кисточками на ушах и глазами совершенно невозможного ярко-зелёного цвета. За человека Василёк держал только Пашу, меня благосклонно терпел, Пашиных родителей просто игнорировал, всех остальных воспринимал как свою законную добычу.

Окна Пашкиной квартиры на третьем этаже четырёхэтажной сталинки выходили на квадратный двор. Подросший Василёк сначала освоил хождение по парапету третьего этажа, затем научился спускаться на травку, и, главное, успешно возвращаться обратно — через дверь, как люди. Садился под ней и начинал истошно орать басом. Слышно было на весь дом. Результатом этих Васильковых навыков стала полная ночная тишина на дворовых детских грибочках и песочницах, до этого облюбованных местными алкашами. Василёк изжил это безобразие как настоящий эффективный менеджер — пары его набегов на водочные посиделки хватило для того, чтобы местная алкашня забыла дорогу в Пашкин двор как страшный сон. Эта благая деятельность имела и обратную сторону. Вася любил сидеть в засаде на высоченном шкафу в прихожей и при появлении гостя пикировал оттуда полосатой молнией и начинал гостя нещадно драть. В результате гости к Пашке ходить, разумеется, перестали. При всей своей свирепости, для своих, а своими были безусловный Паша и номинальный я, Василёк работал котом со свойственным ему максимализмом — урчал как трактор, спал на руках или на шее и даже позволял себя с шеи на шею перекидывать. — А дай-ка мне кота, — говорил, бывало, Паша, когда мы сидели в удобных старинных креслах в Пашкиной комнате под Wish You Were Here и портвешок, — а то мне чего-то прохладно как-то. Я снимал с шеи спящего Васю и кидал через комнату Паше. Василёк не считал нужным просыпаться.

Кроме алкашни, Василёк извёл из Пашиного двора всех местных кошек, собак и голубей. Одних воробьёв он почему-то посчитал равными себе и трогать не стал. Но ему этого казалось мало, и Василёк начал постепенно зачищать микрорайон. У нас, разумеется, не было никакой возможности воспрепятствовать этой деятельности вольнолюбивого Васи, и на четвёртом году жизни из одной такой вылазки он не вернулся.

Вайна-ни

Утром Рой увидел на снегу цепочку следов, идущих с запада в сторону хребта Вайна-ни. Они были детские или женские — совсем неглубокие и частые. Рой надел снегоступы и пошёл назад, вниз, на запад. Часто важно, не куда идёт человек, а откуда. Через пару километров следы обрывались. Такое бывает в горах — ветер дует коридорами — ниже он прошёл, а выше как было тихо, так и осталось. Поэтому Рой не удивился и пошёл обратно. К хребту он решил сейчас не ходить, были другие дела, а тот, кто оставил такие следы, вряд ли опасен. К вечеру Рой решил прогуляться к Вайна-ни — ночи белые, он успеет, он ещё совсем не устал. Хребет уже нависал над Роем, когда он увидел, что следы исчезли опять — так же, как было на западе. Он вернулся, заварил кофе, обнял горячую кружку подмёрзшими ладонями и закурил сигару.

Йоли прошла мимо Роя и не узнала его. Йоли не было холодно, а Вайна-ни был близко, но ей не нужно было туда. Она села на снег, кинула в рот несколько кусочков солонины, укрыла лицо меховой накидкой и, засыпая, почувствовала ветер. Утро встретило Йоли тусклым солнцем и штилем — такое в горах бывает. Она встала и пошла дальше, оставляя в снегу цепочку частых неглубоких следов. Ветер, притаившийся под хребтом, вскоре проснётся и укроет их. Часто неважно, откуда человек идёт, особенно, когда не знает куда. Йоли уже совсем близко подошла к хребту, обернулась на запад и ничего не увидела. Дорога наверх не пугала её. Йоли умела не замечать.

Рой докурил сигару, допил кофе и вспомнил Йоли. Она всегда проходила мимо, не узнавая. Да и откуда ей было узнать Роя, если он был всегда под хребтом Вайна-ни, а ветер на этой стороне всегда всё путал со следами?

Йоли поднялась на хребет, а проснувшийся ветер захлопал полами её меховой накидки. Солнце пригрело, другая сторона заиграла зелёным и голубым. Но туда она всегда успеет. Она развернулась и стала спускаться обратно.

Рой не знал, зачем он идёт наверх. Иногда неважно, куда и откуда, и иногда даже неважно зачем. Он не знал, что Йоли идёт навстречу, и Йоли не знала. Но он тоже оставлял на снегу цепочку следов — тяжёлых и глубоких, и ветру придётся постараться, чтобы они исчезли. В горах такое бывает. — Йо-о-ли? Привет-привет! — Оу, Рой? Привет! Как сам? — Отлично! — Здорово! Выпьем? Мой с дитями к маме поехал, я свободна и хочу безобразия! — Конечно! Ты же знаешь, я специалист по безобразиям! — Ага, был! — Ой, лан тебе, сколько ж мы не виделись? — Да пару дней, придурок! — Сама такая!.. Короче, у меня тут лишних монет нарисовалось — я угощаю! — Так что, в «Вайна-ни»? — Ну конечно!

Шесть сонат для виолончели и клавесина

Давид выбрался из кресла, подошёл к замолкшему проигрывателю и снял с диска ещё не успевшую остановиться пластинку. — Дурацкая, — сказал Йохан из своего кресла, — где ты её откопал? — Почему дурацкая? — Потому что сонат-то шесть, конечно, только каждая состоит из четырёх частей, а эти остолопы выдрали из каждой сонаты по одной и назвали всё это «шестью сонатами». — Йохан махнул рукой и глотнул виски из тяжёлого квадратного стакана. — Правда? Не знал. Для меня это всегда были «шесть сонат». Эту пластинку привёз мне из Союза один дипломат, приятель отца. Я очень любил её в детстве. — Он, наверное, хотел пошутить. Да и исполнение тут э-э… Ты бы слышал, как это Франческо Галлийони играет! А этот, а-а, говорить не о чем. — Да перестань, нормально он играет. — Послушай Галлийони, потом поговорим. — Так где ж его взять? — Давид, двадцать первый век на дворе, в интернете, где ещё? Но ты же упёрся в свой винил, ещё про тёплый ламповый звук вспомни. — Ну-ну, не перегибай, — отмахнулся Давид, — мне просто это нравится, шуршание там, как тонарм на диск опускается, всё вот это. — А как Галлийони вторую часть ля-минорной сонаты играет, а? Звук жирный, чистый барочный рок! Самое хулиганское Аллегро всего цикла! А этот из него похоронный марш сделал. — Йохан, что ты развоевался? В нашем возрасте… — А что в нашем возрасте? Ну возраст, что, лечь и помереть теперь? Йохан помолчал, поёрзал в кресле, глотнул ещё виски. — И где они взяли это «и клавесина»? И вообще их девять. — Кого девять? — не понял Давид. — Сонат, кого! Не клавесинов же! — Йохан, полегче, не надо так, угомонись! Йохан вскочил с кресла, схватился за спину, выругался и поковылял к шкафу, куда Давид успел убрать пластинку. Вытащив её с полки, Йохан развернул конверт тыльной стороной. — Вивальди не называл это «опус 14», — проворчал он, — это уже издатели позже прикрутили. — Йохан, ну что ты завёлся? В тебе говорит музыкальный критик, я понимаю… — А я и есть музыкальный критик! Пятьдесят лет музыкальный критик! Кому ещё во мне говорить? — Ну хорошо, хорошо, знаю… какая к чорту разница в конце концов? — Давид подошёл к столику, на котором стояли бутылка с виски и стаканы, налил себе. — Сядь уже, Йохан. Что ты вскочил? Йохан повертел в руках конверт с пластинкой, неохотно засунул его в шкаф и побрёл обратно к креслу. — Опус! Головотяпы. Двадцать четыре шедевра! Они бы ещё в сорокопятку это засунули, — бубнил Йохан по пути в кресло. — Не слушай эту халтуру больше, слушай меня. Дай сюда мой Макбук, я его в прихожей оставил, у тебя же есть вай-фай? — Есть, конечно, — растерялся Давид, — зачем тебе? Йохан тяжело опустился в кресло. — Музыку будем слушать.

Два месяца спустя в маленькой приходской церкви, где даже не было органа, прощались с Йоханом. Народу было совсем немного. В конце мессы Давид подошёл к проигрывателю и поставил пластинку: «Антонио Вивальди. Шесть сонат для виолончели и клавесина». Он наклонился над ней и опустил иглу на вторую часть ля-минорной сонаты.

P. S. Cello Sonata in A Minor, RV 43: II. Allegro — Antonio Vivaldi, Federico Guglielmo, Francesco Galligioni, L’Arte dell’Arco.

Размолвка

Мария отложила рукопись и виновато взглянула на мужа. — Нет, дорогой, это что-то совсем не то. Главный герой у тебя какой-то просто дурак, а другого ты зачем в финале в жёлтый дом определил? Он-то по-нормальней многих будет. А название?! «Изгнание»! Ты никогда не был пафосен, откуда это? Нет! Мне не нравится, извини. Это какие-то, не знаю… вопли видоплясова.

Ему было обидно. Очень обидно! Он много вложил в эту повесть, она была дорога ему, он возлагал на неё большие надежды. Но не доверять безупречному вкусу жены у него тоже не было никаких причин. Он взял рукопись со стола и с досадой швырнул её в мусорный ящик. «Вопли Видоплясова…» — бормотал он себе под нос, подёргивая чахлые усики, — «надо же! — вопли… И ведь как точно! Как она это выдумала?!» Скинув халат, он натянул сорочку, пнул в сердцах кресло и в растёпанном состоянии выскочил в удушливую жару.

Вернувшись, стащил мокрую от пота сорочку, снова влез в халат — дома было относительно прохладно, — достал из ящика стола чистый лист дешёвой бумаги и вывел: «Село Степанчиково и его обитатели».

Нора

Когда Нора со стаканом красного и сигаретой вышла на крыльцо и устроилась в кресле, он пришёл и сел перед ней. Огромный, чёрный.

— Ты кто? — спросила Нора. И сама себе ответила: — Ну конечно, понятно, ты — большой чёрный кот, что я глупости спрашиваю?

Кот смотрел на неё жёлтыми лукавыми глазами и молчал.

— И как тебя зовут? Не знаешь? Или забыл? Впрочем, какая разница. Я — Нора. А ты будешь…

— Арррр… — взмурлыкнул кот.

— Ну конечно! Ты Арон. Я так и подумала. Кого ещё могла мне принести нелёгкая? Никакой фантазии.

Арон уселся поудобнее, накрыл передние лапы хвостом и склонил голову набок.

— Жрать поди хочешь? — предположила Нора.

Арон фыркнул и оглянулся на кусты орешника, растущие вдоль ограды двора.

— Не знаю, не знаю, не думаю, что мне это понравится. — Нора была готова поклясться, что кот пожал плечами. — Хотя… да, ты же Арон, чего от тебя ещё ждать?

Она поднялась с кресла и открыла дверь:

— Ну, ты идёшь?

Утром Нора проснулась, обошла первый этаж, но кота нигде не было.

Поставленные для него миски с едой и водой у входной двери стояли нетронутыми.

Нора сделала кофе, закурила сигарету и как вчера вышла посидеть на крыльце. Теперь была её очередь пожимать плечами.

— И ладно. Не первый, далеко не первый, — проворчала Нора, — чем он отличается? Разве что все они не были Аронами. Может быть, этот будет последним?

Нора взглянула на свою руку с пигментными пятнами на коже и вздохнула.

— Сколько можно…

Лес вокруг дома шелестел листвой, потрескивал падающими веточками, поскрипывал стволами сосен, словом, издавал все звуки, что и положено издавать летнему лесу.

Когда-то давно, когда руки Норы были покрыты еле заметным золотистым пушком, отец построил этот дом для неё — на самом краю деревни, у самого леса. Отец сказал тогда:

— Сейчас он тебе не нужен, но поверь мне, он тебе пригодится.

Дом был большой, из огромных брёвен, двухэтажный, с мансардой и маленькой башенкой над ней. Когда Нора изредка наезжала проведать дом и семейство, нанятое отцом (в доме должны жить, говорил он), ей нравилось сидеть в этой башенке по вечерам с ноутом и бокалом вина, слушая лес.

Сейчас он шумел точно так же, как и тогда, только Нора уже не могла собраться с духом, чтобы подняться на самый верх.

Когда-то она привезла в этот дом Нормана, и они провели в башенке несколько недель, почти не вылезая наружу. Потом ещё кого-то, она уже не помнила. Много чего там ещё было. Всякого.

Нора потянулась и позвала:

— Арон! Арон! Ты где?

Кусты зашевелились, и из них выглянула чёрная бандитская морда.

— Ах ты паразит! Где тебя носит? — обрадовалась Нора. Она уж было подумала…

Кот подошёл к ней, запрыгнул на широкие перила крыльца и улёгся, подвернув под себя лапищи. Хвост свисал с перил, слегка подёргиваясь.

— Кто ты, откуда ты взялся? — бормотала Нора. — Может ты и не Арон? Может ты Харон и пришёл за мной?.. Тьфу ты, глупость какая в голову лезет… Арон, Норман, Роман… смешно — у меня был роман с Романом! Или Роман с романом? Ха! Арон, ты меня слышишь? Сколько их было?

Кот зажмурился и тихонько заурчал. Хвост повис без движения, и только чёрная шерсть слегка шевелилась от утреннего ветерка, показывая коричневый подшёрсток.

Нора поднялась из кресла.

— Куда меня несёт? Ах да, надо всё-таки подняться наконец в башенку, не такой уж труд, там поди всё в пыли. В пыли и в мышах. Что там ещё можно найти?

Арон тоже встал, проследил за ней взглядом, спрыгнул с крыльца и, сверкая причиндалами, убрёл в сторону орешника.

— Не смей! — крикнула Нора ему вслед. — Ну или по крайней мере мне не тащи, там жри.

Кот дёрнул хвостом и исчез в зарослях.

Когда Нора добралась до второго этажа, она подумала, что это была глупая идея. Остановилась перед лестницей в башенку, перевела дух, держась за перила. Вздохнула, неспеша двинулась наверх.

На полпути остановилась, подняла голову и вздрогнула. В полумраке лестницы светились два жёлтых глаза.

— Ты меня напугал, дурачина! Какого чорта ты тут делаешь?

Кот открыл пасть и зашипел.

— Ого?! — удивилась Нора. — Ты мне командовать взялся? Брысь! Не таких обламывала!

Арон выгнул спину, распушил хвост и рыкнул, сверкнув глазами.

— Ну нет!.. — Нора остановилась, схватилась за сердце, перевела дыхание, — Ах ты ж так тебя, да ты, пожалуй, прав, чорт такой, — пробормотала она и опустила ногу, уже занесённую на ступеньку, — и как ты только сюда пробрался, хранитель хренов?

Кот сел и тихонько мявкнул.

— Ладно, ладно, твоя взяла, — вздохнула Нора и присела на ступеньку. — Сейчас передохну и поплетусь назад. И вправду, дурацкая была затея, что я там забыла, кроме пыли?

Вечером внезапно ливанул дождь, и тут же из кустов, задрав толстый хвост, примчался совершенно мокрый Арон.

— Молодец, давай, заходи, сушись.

Арон по-пёсьи встряхнулся и поднял на неё глаза.

— Да в порядке я, в порядке, всё хорошо. Устраивайся, сегодня по такому случаю камин разожжём, мяса пожарим, ты не против?

Когда поленья почти прогорели, Нора достала стейк и поджарила на углях.

— Будешь? — она протянула Арону кусок чуть остывшего мяса. — Я специально для тебя не солила.

Тот аккуратно взял его зубами, отнёс в сторонку и с явным аппетитом съел.

— Ух ты, а я уж думала, ты дикий злопасный охотник, не берущий пищу из рук врага! Ан вон оно как. Ну ладно, мяса у нас водится, не похудеешь.

Ночью Нора проснулась — ей стало нехорошо. Это бывало с ней и раньше, ничего страшного, ничего необычного. Она протянула руку с кровати и зажгла ночник.

— Арон, — тихо позвала она.

Кот взялся непонятно откуда, запрыгнул на кровать, залез на Нору, заурчал и затопотил лапами по её груди.

— Вот умница, иди сюда, иди, хороший кот… только не уходи, пожалуйста, ладно? Не уходи, тебе же не трудно? Ты же не уйдёшь? Я так устала…

— Смотри, кошачьи миски стоят.

— Действительно. Странные эти старики. В доме ни шерсти, ни лотков, ни запаха, но миски стоят.

— Да ты прямо детектив! Вот доживи до их лет, тоже странный будешь. Закрывай фургон, поехали.

Расскажи мне сказку

Тина жила в лесу. В еловом, тёмном даже в солнечный день, почти без подлеска. Только изредка в нём можно было найти папоротниковые поляны вокруг глубоких, наполненных чёрной водой ям, оставшихся от упавших деревьев. По крутым берегам этих ям осенью росли лисички, а в папоротниковых зарослях — крепкие, почти бесцветные белые.

Там, где не было подлеска, высыпали горькушки и огромные склизкие свинухи.

В этот лес никто не ходил — зачем, если вокруг, где немного выше, — светлый сосновый бор с прозрачными речками и песчаными откосами, на которых росли сухие, чистые маслята, а под корабельными соснами в белом мху — круглые коричневые боровики.

Тина любила свой лес, и ей нравилось, что в нём никогда никого не было.

Она не знала, кто она. Вернее, конечно, знала, что она не кот, не рыба и не какой-нибудь монстр. Когда-то ей говорили, что она человек, да и зеркало в её жилище подтверждало — она действительно в точности похожа на тех, кто так себя называет.

Не то чтобы люди были ей неприятны или что-то такое, просто она не находила с ними ничего общего, не знала, что с ними делать. Они всегда хотели от неё того, чего она не хотела, а чего хотела она — не понимали.

За ней ходили коты, птицы садились ей на плечи. Когда она проходила мимо, дети переставали плакать, а часы иногда останавливались.

Люди не доверяли ей и боялись.

Ей было двенадцать, когда лихорадка унесла в могилу её родителей. Она похоронила их и ушла.

Эрлин не собирался уходить от людей. Они ему нравились — с ними было так весело шутить. Но его шутки их пугали. Кому понравится, когда ворона начинает целый день обзываться и хохотать, стоит только Эрлину разок взглянуть на неё? Или полдня добираться до пасеки, которая на заднем дворе? Люди недоумевали — как у тихой красавицы Леи и работящего Питера мог родиться такой балбес?

Но после того, как его родители умерли, они сложили два и два и прогнали Эрлина.

Как только он спустился в тёмный еловый лес, Тина почувствовала его и очень удивилась — не потому, что сюда никто никогда не заходил, а потому, что не испугалась. И она сразу же вышла к нему навстречу, на большую папоротниковую поляну…

Когда на той же поляне родился их первенец, птицы сели на окружающие деревья и замолчали. Чёрная вода в ямах пошла кругами, а папоротник зацвёл огромными яркими цветами.

Тина позвала Эрлина.

— Эрлин, посмотри на него. Какой он хорошенький! Только ушки какие-то странные. Как ты думаешь, это ничего?

Полосатый человек

Все называли его полосатым человеком. Хотя он совсем не был полосат. Называли так задолго до того, как ему досталась должность смотрителя тигриного вольера в зоопарке. Он всегда говорил: «Любой кот — в полоску, просто надо на него посмотреть под нужным углом и в правильном свете». Полосатый человек любил котов и всё полосатое. Хотя нет, не всё — он вовсе не любил матрасы, матросов, коктейли и арестантскую форму. У полосатого человека даже была подружка — Марина Полосаткина. Он влюбился в неё сначала за фамилию, а потом полюбил — ведь она была такая же полосатая, как и он сам. Он не вкладывал в это слово ничего такого, как и все те, кто называл его полосатым человеком. Он, как и она, как и коты, просто был полосат. И когда в его жизни наступала плохая полоса, он точно знал, что за ней обязательно случится хорошая. И так всегда и оказывалось.