radio.syg.ma


radio.syg.ma is a community platform for mixes, podcasts, live recordings and releases by independent musicians, sound artists and collectives
Create post
Philosophy and Humanities

Де Сад.

Борис Поздняков

1, несчастная судьба добродетели.

Представьте себе два способа общения, два способа разговаривать:

1. Первый способ представляет из себя способ общения с человеком ради той или иной мысли, лучше сказать — абстракции. Скажем, общение с учителем — ради знания; общение с кем-либо ради информации. Ты получаешь доступ к той или иной идее, мысли, и другой тебе в этом помогает, он — твоё средство-к. Человек здесь вторичен.

С известными оговорками мы можем назвать это платоновским способом мыслить разговор, иначе — идеалистически. Человек здесь обычно выступает как возбуждение-к-мысли, к чему-то надоблачному, высокому, подлинному, в противовес самому человеку, и самому себе — низкому, подлому. Это способ бытия нравственным.

Де Саду не нравятся платоники, их будут радостно насиловать и калечить в каждой из его работ.

2. Делёз часто подчеркивает один из ускользающих вопросов внутри философии — «что может тело?». Обычно куда характернее другие вопросы — «что есть Благо?», «что есть тело? (по отношению-к)»,«как возможно тело?». Тело всегда вторично. Спиноза: «Мы даже не знаем, на что способно тело».

Что есть я? Я есть тело, могущее говорить, выражаться. Я никогда не говорю об (Благе,…) самом по себе, я всегда включен в набор определенных отношений. Я всегда уже тело-в-пространстве, я «пространственно» (условно, без философских привязок) включен в некоторый неразрывный континуум, где не бывает вырванных из контекста свойств, характеристик. Тут важно всё: кто я, какое мое прошлое, какое место я занимаю в пространстве, какое мое тело по отношению к миру — и именно это определяет то, что я говорю. В какой я точке пространства — и как способен это пространство здесь и сейчас изменять, взаимодействовать, что я могу как тело — вот что самое важное. Это то, что задаёт измерение происходящему — две (или более) перспективы тел; они «задают» смысл разговора, определяя, что они могут; понятийное содержание — вторично.

Второй способ общения был бы: я общаюсь с конкретным телом, а любые возможные абстракции нашего разговора являются вторичными по отношению к телу. Оно для меня значимо уже тем, как оно расположено по отношению ко мне; это очень эротизированный способ восприятия разговора. Под эротикой здесь будет иметься в виду: умение раскрывать возможности тела (как своего, так и чужого).

2, 120 дней Содома.

Вторая линия:

Представьте, что вы говорите с кем-либо. Проще будет сделать вид, что вы мужчина (раз уж мы говорим о де Саде), и говорите с понравившейся вам женщиной. В разговоре есть своеобразная эротика, он не сводится к содержательному наполнению: зачастую, содержание вторично. Здесь сразу возникает альтернативная крайность — видимо, мы можем свести все к сексу, однако и это не будет основным ориентиром — основой вашего интереса служат возможности тела, тел; интересно определять, изменять, выяснять, прояснять, контролировать или терять контроль над телами. Это выражается на уровне удачной шутки и увиденной улыбки, или в виде сказанной глупости и тем, как это глупость с неизбежностью ведет к…

Вы определяете чужое тело своим поведением. Своим поведением тело определяет, в свою очередь, ваше тело. Чаще бьется сердце, бывает стеснительно и не очень — все это нити натяжения между участниками разговора (и не только разговора). Это называют эмоциями, но эффект натяжения нитей не ограничивается ими: все естество ваше предано натяжению, натяжению между двух тел, натяжению между вами и чужим телом, между вашими телами и миром. Есть здесь специфически познавательный интерес. Из–за этого и секс вторичен — он ослабляет натяжение.

Де Сад ставит себе задачей исследовать натяжение нитей. Он поступает, в некотором смысле, научно: он задает идеальные условия эксперимента, где последовательно отсекает всяческую «случайность» (устраняя необходимость равного общения и задавая ситуацию Господин-раб), после чего моделирует предельные ситуации натяжения, чтобы изолированно исследовать каждую отдельную нить, чтобы проследить, зацепить наш собственный интерес в «можествавании тел», чтобы проиллюстрировать те предельные величины нашей вовлеченности в процесс исследования тел, которым занимается любой мыслитель в рамках диалога с кем-либо, или с самим собою.

Это не означает, что жестокость является неизбежным следствием взаимодействия тел; скорее это просто анти-идеалистическая форма выражения. Если тебе что-либо запрещают, твоя ориентировка в пространстве неизбежным образом переключается с естественной (гибкой) на подрывную: желание всегда революционно по отношению к абстрактному закону, закону, не выражающему то или иное тело.

В некотором смысле Замок Содома является специфической экспериментальной Касталией, в которой методом подбора (что и является главным «философским» минусом) выясняют, что может тело; и почему нам это вообще интересно.

Зачем нам нужны подобные эксперименты? Они позволяют высветить самого себя по отношению к миру. Я постараюсь показать это на примере ненависти.

Мы, видимо, выражаем себя в общении с окружающими людьми. У нас возникают аффекты (можно упростить до чувств), по сути своей — энергия того или иного рода, вокруг которой «закручивается» картинка. Хайдеггер выражал это через настроение — ты как-то настроен. Это не совсем верно, ведь не бывает единого настроения — скорее комки настроенностей, вокруг которых закручивается происходящее, наворачивается на шестеренки аффектов, на эти лампочки темноты происходящего.

Эти лампочки имеют свойство накаляться. Они не просто разогревают мир; они могут его затмевать. Иной свет беспощаден к темноте; в нём ничего не увидишь. Мы жаждем теплоты — но не жара, мы стремимся упорядочить самих себя, то есть найти условия, при которых всё видно ясно.

А бывает так, что кусочек настроенности перекручен, что в его свете все блекнет, что не остается энергии для прочих аффектов. Тогда в хрупком человеческом мире начинаются беспорядки; свет начинает мигать, а все силы уходят на восстановление сети. Это и есть ненависть — ненависть направлена на восстановление сети.

Ненависть характеризуется бессознательностью происходящего, иначе — непониманием, незнанием. Мы не знаем своих пределов, а тем более — пределов своих настроенностей. От яркого света к полной темноте — и обратно. Болят глаза. Усталость. Не знаешь, что делать — почему все не работает, и потому вынужден полагаться на случайность. Однако это не всегда помогает. И если слишком долго жить в пересветах, то начинаешь смиряться, начинаешь видеть нормой этот хаотичный набор аффектов, который иногда перекрывается одним из (а в предельных случаях — то одним, то другим) перекрученных. Тогда из ненависти появляется любовь — как безразличие к происходящему, как уже осознанное, невынужденное, а добровольное полагание на случайность, причем не для исправления, но как на данность. Я свободен. Я случаен.

Здесь появляется следующий вопрос — а сколько во мне уже «случайного», «перекрученного»? Сколько во мне уже хаотической «нормы»? Сколько я уже от себя отдал миру?

И если мы остаемся в рамках диалога, то выяснить это представляется возможным только через определение тел: определяя тела, мы изменяем и проверяем ценность происходящего, мы взвешиваем самих себя и окружающих; мы понимаем, чего, собственно, стоим мы.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.

Author