ПЕСНЬ I. 

[1] Зламя пла дребезжит, 
колдованное, умасленное: 
является из него горящий гусь 
смертоносным сахаром — такова 
его дланная душа. 
Он увит гулкой сушей, 
секс с ним приносит гибель. 

Стоило бы оставить его в тёплом поднебесье, 
но всё же он вынут из воды, вот он — 
горящий-гусь-изъятый-из-воды. 
В нём нет смирения геометрической фигуры, 
он злобно сбрасывает перья и треплет 
ими перед носом, 
«…гроза всё ближе». 

[2] Он смотрит на всех 
глазом ненависти и глазом вожделения,
как уродина-акула,
примёрзшая ко льду в безличьи 
и экстазе. 

[3] Гусь был добр, но исполосовали его 
бешенство и боль, 
и он как свежая бритва 
начал избегать повторяющихся наказаний. 
Только одно осталось в его воле — 
грустные самоубийства ужасных дам. Остальное тяготило. 
Гусь мерил  лица и склонялся к земле 
в поклоне. 

[4] Это подлинная живопись, 
гусь был талантлив. 

Его служение нельзя уличить 
в напускном наслаждении самим собой, 
в нём не обнаружить пустяка. 
Что, кстати, не следствие гусиного благородства, 
а даже наоборот — из-за испорченности: 
он знал только страх и злость, и влечение, 
и влечение. 

[5] Гусь обожал только венериков и пьяниц, 
только их лелеял в своей душе, 
а они отдавали должное — 
гладили его изнутри. 

Или это тщедушная непелость?! 

Покажите ему жуткорожениц! — 
пусть он вознегодует! 

Покажите ему этот век говноедов! — 
пусть он сокрушится! 

Горящий-гусь-изъятый-из-воды 
говорит: я специально 
стал наглее, чтобы не видеть святость, 
я специально скорчил гримасу— 
хотел забыть эту яму 
и ужас, 
этот стон и горе, 
и несмолкающий плач. 

От этого у него и случилось 
истощение сердца, 
теперь 
вместо него там — овчарня. 

И ещё гусь говорит, 
но тише: я погиб, 
меня тут не любят, а мне 
обязательно нужно, чтобы 
меня любили, я погиб. 

Посмотрите на него сейчас: он трахает море и остаётся весел. 

[6] Гусь годами стачивал 
свой клюв, ломал свои кости и 
драл на себе кожу; 

остался он босоногий 
и воспылал ненавистью, 
но прежде спел, 
прежде засмеялся и спел 
(только почему-то лились 
потоки мокрых глаз 
в его раскрытые ладони): 

Я в темноте на дне моря, 
в самой глубокой впадине, где 
никто не видит меня. 
Я стал другим, я больше 
не помню своего имени. 
Мне не показалось, это и есть похороны. 

Любимый! останься единственным 
скорбящим по мне. 
Но я тебя прокляну. 
Прости, любимый, мне нечем будет тебя оплакивать, 
я потратил все свои слёзы 
во время предыдущей любви.
Я полюбил тебя и думал, я 
умалю свою гордость и 
проглочу её, но не смог. 
Так что я проклинаю тебя, 
«… я для совершения сей искупительной жертвы украшу своё тело благоуханными гирляндами; мы будем страдать вместе: я от боли, ты — от жалости ко мне» .

[7] Он находит жизнь очень странной; 
он умеет дружить,
а умеет ли любить, не знаю; 
где-то далеко осталась его добрая подруга-гусыня, 
вульгарная пидораска (под стать ему),
и, к тому же, людоедка. 

Они встречаются иногда 
и говорят друг другу: Здравствуй, 
ты пахнешь жабой и тупостью. 

[8] Гусыня нашла своего друга 
в прожорливом остервенении, в 
неуёмной жажде, уверенного, 
что исполинские рыбины сияют в его изнуренном горбу, а после 
рыбьи скелеты опадают в его чрево. 

Горящий-гусь-изъятый-из-воды 
пытался ей что-то говорить, но 
лишь исходился то чахоточным хрипом, то лаем псов: скивицы лопнули, словно красные брусники, гроздья высоко, ламантины в пруду, затемнелось, сухая кровь — это очень сухая кровь, а́ды, а́ды… 

Гусыня не удивлялась этой фантасмагории, 
не боялась ядовитого дыхания, 
но лишь поглаживала его
 своим крылатым хоботом: 

Друг мой, опять ты впал 
в это экстатическое помешательство, 
я знаю, у тебя рана на сердце, а сверху 
бетонная плита давит и давит 
и не даёт дышать 
и не даёт спать. Пойдем 
я отведу тебя на наш костистый берег. 

На берегу всегда 
стоит ломаный туман, такой, 
что ничего не видно, 
кроме долговязой листвы вокруг.

На берегу гусь долго рассказывал подруге 
о короле-часовщике, своём возлюбленном, и 
о своей ушедшей любви — короле-рыбаке, 
 и много плакал. 
Но даже эта людоедка догадалась: уж 
не думаешь ли ты, что истинная любовь проткнута тысячами иголок? 
Гусь ответил: берегись, я слаб. 
«Я сижу, я почти не помню, как нужно жить. 
Я желаю смерти». 

[9] Священна ты! неприятная вода! 
зачем ты бередишь мне душу? 
моё сердце одряхло, 
сам я на последнем издыхании. Жду 
от тебя лебединой песни, но 
получаю лишь волоокую ртуть 

Священна ты! неприятная вода! 
кораблиные племена 
пустили в твоих недрах корни, их
«смерть ‹…› украшает ‹…› пенный всплеск», пока 
ты кичишься этими бедами 

Священна ты! неприятная вода! 
и не видать конца моему гимну, 
будь ты хоть гения, хоть жалкая лягушка 

Священна ты! неприятная вода! 
солёная и горькая, ведь 
лишь ты можешь изредка скрасить моё пребывание в реальности 

Я дарую тебе свой вздор, 
хоть он и уродлив. 

[10] Король-часовщик был 
отважным человеком, ходил 
аккуратно, как цапля по болоту; 
верил в бессмертных жаб и 
презирал улыбающихся гиен. 
Вы, улыбаки,
ужасное преступление совершили против меня!
Меж двух своих локтей он
всегда видел светлое лицо бледной девушки, 
его часто съедала скука, он думал: 
Мертвые в земле, так зачем же я здесь? 

Горящий-гусь-изъятый-из-воды нашел 
большую радость: смотреть на него, пока 
король-часовщик смотрит на кипарисы и воет, 
как ветер.

[11] Король-рыбак был знатным бедолагой. 

Когда гусь встретил его впервые, 
весь мир стал чуть светлее, поэтому 
гусь решил, что перед ним — чистый ангел, 
у которого в глазах цветущий светозарный луг. 

Гусь, утомлённый бесплотный могильщик, 
увидел добродетель солнца и 
морских птиц. 

Они стали слепые, завершили 
все свои труды, и днями 
раздавалась лишь неизгладимая чарующая речь
раздень меня; 
Горящий-гусь-изъятый-из-воды поверил, что 
король-рыбак теперь его заступник, и жил 
заволоченный этим знанием несколько лет —
отрёкся от себя, да так, 
что не заметил, как снова 
начал скрежетать зубами. 

Беда подступила к ним. Кузница 
зачумлённого постылого естества сказала: 
иногда любви недостаточно. 

Они стали как висельники 
(уже после смертной казни). 

[12] Тогда они решили проститься. 

И вот гусь снова 
весь в поту, втоптанный в грязь, одержимый 
манией, стенает, 
подобно кашалоту, у стен собственного кладбища. 

[13] Гусь пришёл домой, разделся, 
лёг на грани, 
посмотрел на свой крохотный, 
проклятый сад: справа бамбук — 
дерево некромантов — полое как кость; 
слева — ничего; всё. 

Какой была моя жизнь? 
Карнавальное шествие, запрещённые вещества, секс 
суицид. Я любил 
рыбака до одури, не стану же я теперь 
ненавидеть его до дрожи в коленях! 
Но расхвораться ненадолго можно, 
ради приличия. 

Гусь плакал два дня 
такими белыми слезами, что 
обернул своё сердце в пепел, 
потом решился: из-за него я гибну, в яму выпадаю, как 
непомерная вушенка. Лучше мне 
выйти замуж за несговорчивого 
капитана дальнего плавания — 

 буду ему женой в синем платье до пола. 

[14] Горящий-гусь-изъятый-из-воды ослаб; 
встретив короля-часовщика, он 
влюбился не сразу, но сперва подумал: какой же
утомлённый пеликан с огромными веками! 

Зыбко и шатко, но 
ламантины в пруду 
стали похожи на русалок. 
Они посадили священное дерево, 
священное дерево названо 
«старый человек из воды», тогда 
гусь догадался, часовщик тоже 
тяжело болен — он знает, что такое мрак, и как 
страшно, что в мраке нет Бога. 
В благодарность за это знание гусь начал 
таскать в клюве лягушек 
в дар королю. 

Часовщик сказал однажды: «улыбнитесь 
в вечность, моя любовь», улыбнитесь, 
и мы удалимся в вечность! Тогда 
гусь и запел свою песню про 
темноту на дне моря; он злился и пел: 
Прости, любимый, мне нечем будет 
тебя оплакивать, я потратил все 
свои слёзы во время предыдущей любви, 
я болотная мразь, а когда 
ты уйдешь, я не смогу, как должен, 
скорбеть по тебе — я потратил 
все свои светлые белые слёзы, отпевая 
предыдущую любовь. Вот 
какое проклятье — твой уход 
не будет увенчан цветами и мясистыми 
жабами. Я проклинаю тебя! 

Король-часовщик ответил только одно: я знаю, 
твой красивый рассудок поражён недугом. 

И в этом была красота, и она 
съела страдание.