1

Больше самого процесса письма я люблю только предоставлять своё письмо в чужое пользование. Фигура писателя как проводника гласа божественного мне никогда впрочем и не отзывалась, а вот фигура читателя-заказчика, стоящего над писательской душой и отпускающего уместные и неуместные комментарии под руку, почему-то всегда вызывала улыбку и желание работать. Так появилось «заказное письмо» — моя литературная практика, когда я принимаю от людей тз (технические задания) на новые тексты. Так, будто я дизайнер, или ювелир, или гончар, или изготовитель тортов, а будущий текст — вполне конкретное изделие.

Практика оказалась глубже, чем я ожидала, потому что пути читателей неисповедимы почти так же, как пути божественных вмешательств. Люди начали просить о текстах, которые не могли написать сами. Напиши о наших разводах, свадьбах, похоронах и юбилеях. Люди просили стихи на день рождения и эпитафии, а еще молитвы, оды и панегирики. Напиши ямбом, хореем, амфибрахием, гекзаметром, и чтобы было слово «пандемия», а также включи в текст все слова-исключения второго спряжения. Напиши так, будто это я сам написал, и чтобы у неё прямо душу продрало до кишок. Хочу оберегающую колыбельную для своего сына, я боюсь, что мои ночные кошмары передаются ему. Хочу поэтический текст с перечислением достоинств кота, чтобы итогом текста стало пристройство кота. Я бралась за эти заказы, чувствуя, как вместе с литературными навыками прокачивается, как сердце, и мой навык эмпатического подключения. 

Заказчики в течение недели получали от меня готовый текст, но могли вернуть его на доработку. Несколько раз мои заказы были отвергнуты. Я сама очерчивала для людей такую возможность — вы здесь власть (хоть где-то!), пожалуйста, распоряжайтесь. Люди поначалу робели, но потом быстро входили в раж. Так я извлекла несколько важных уроков: 1) урок писательского смирения, 2) урок десакрализации письма, 3) урок нежности и дружелюбия к чужим порывам, 4) урок самоиронии во всём этом процессе. А заказчики становились моими соавторами. ТЗ я не выбрасывала, а бережно подшивала к итоговому тексту, публикуя их вместе. К тому же некоторые ТЗ были настолько художественными, что ничуть не уступали моим потугам исполнителя. Для некоторых людей публикация их технического задания была первой формой литературной публикации. А «я все равно бы не смог об этом написать» превращалось в «это же теперь мой текст наполовину».

Несмотря на то, что марафоны «заказного письма» я устраивала в течение последних шести лет, с похожим форматом мне довелось столкнуться гораздо раньше, — когда я нашла себе студенческую подработку в ритуальном агентстве. Меня взяли ни много ни мало автором эпитафий — на неоплачиваемый испытательный срок. Скорбящие родственники и близкие усопших заполняли на сайте форму и мне прилетало тз на эпитафию: имя, семейный статус (отец, муж, дочь, сестра), количество строк, стихотворный размер, запрос на общее настроение и эмоцию (светлая грусть, горькая печаль и др.). 2 строки стоили — 400 рублей, 4 строки — 800 рублей. Если с рифмой, то небольшая наценка. В штат меня по итогу не взяли. Но я всё равно успела произвести на свет столько эпитафий, что хватило бы на целое кладбище. 

Вспомнив об этом эпизоде, я решила, что новый марафон заказного письма я сделаю тематическим: «вы можете заказать у меня некролог для мужчины, с которым вас связывали важные для вас отношения. Не обязательно хорошие. Может быть, это некролог для человека, который принес вам много противоречивого опыта. Некролог — это не ода, у меня нет задачи ничего ретушировать. Какая у меня будет задача — вы определите сами. Напишите в личку, мы с вами поговорим, я пришлю вам вопросы». Нет, мне не хотелось умерщвлять и хоронить именно мужчин, но о мужчинах я как настоящая феминистка в последнее время думала много. Я думала о мужчинах, для которых их «мужественность» странным образом выражалась в том, что они не позволяли себе при жизни вступать в близкие и глубокие отношения с кем бы то ни было. О мужчинах, которые не оставляли возможности даже попрощаться с собой, когда готовились уйти или исчезнуть.

Вопросы и приветственное письмо для будущих заказчиков возникли естественным образом:

«Здравствуйте, спасибо за ваше тз! Я пока не обещаю взять заказ, мне нужно сначала чуть подробнее погрузиться, чтобы понять, справлюсь я или нет как исполнитель. Буду благодарна, если вы дадите мне больше деталей и информации: 

1) кем для вас был этот человек и почему вы хотите некролог для него?

2) каким он был? каким вы его помните и хотите запомнить? подойдут всякие документальные материалы — фрагменты ваших переписок, скрины из соцсетей, его посты, письма, фотографии — человек должен немного ожить для меня. Сколько ему было лет, что он любил, о чем мечтал 

3) что вы чувствуете в связи с его смертью и что бы хотелось увидеть в некрологе, какие чувства? Или можете в этом довериться мне 

4) как вы узнали о его смерти? 

5) есть ли что-то что вы хотели бы ему сказать, но не сказали?

6) что должно быть в этом некрологе и чего в нём быть не должно?»

И вдруг на меня обрушилась лавина писем. 

В основном это были письма детей.

2

Некролог для чужого отца. Причём иногда отца живого, но исчезнувшего с семейного горизонта давным-давно. Заказное письмо — как заказное символическое убийство. Но есть среди героев и реальные покойники — их убивать не нужно.

Много-много писем — и от них во все стороны расходятся капилляры историй, питающих нашу память.

Братская могила отцов. 

«Неупокоенным я считаю не только своего отца, я и сама чувствую себя неупокоенной». Неупокоенные дети и их воспоминания, для которых я собрала отдельный гугл-документ. Я не притрагивалась к нему месяцами. Судя по всему, я подведу своих заказчиков, — невозможно создать столько некрологов. Есть впрочем в меру остроумное решение: я могу создать один некролог для всех отцов разом. Но как к этому отнесутся дети? Это вообще не то, что я обещала. 

Иногда пространство текста — это единственное место в нашей жизни, где у нас есть хоть какой-то контроль над происходящим. Поэтому мне ничего не мешает прямо сейчас призвать всех причастных и выслушать их. Но для этого нужна особая встреча.

Поэтому я решаю собрать их за одним столом — на поминки.

3

День поминок пришёлся на неприкаянный день ранней весны, когда природа ещё далека от пробуждения, но уже как будто находится в фазе быстрого сна и полна тревожных порывистых проявлений. Ветер то накатывал, то пропадал, а солнце под подвижной пеленой облаков выглядело, как блуждающее глазное яблоко под закрытым веком. Обстановка в квартире менялась каждые 20 минут: было то по-больничному ярко, то сумрачно и темно настолько, что приходилось включать лампу. 

Я накрывала поминальный стол в ожидании своих гостей. Я знаю, что часть из них была в недоумении и негодовала по поводу моего предложения «общего некролога». Также я пока не осмелилась им сообщить, что собираю их на поминки. Я поставлю их в ужасное и уязвимое положение — участвовать в коллективном несогласованном ритуале. Я сама пока ещё до конца не понимала, почему хочу поступить именно так, действуя по наитию, которое на поверку вполне могло бы оказаться эмпатическим сбоем — и тотальной катастрофой.

Надо отдать мне должное, традиционный поминальный стол выглядел как положено: кисель, вареные яйца, кутья, куриный суп, — немножко инфернальная еда, при взгляде на которую начинает подташнивать. Даже блины на поминках обычно вызывают отвращение, будто ешь их не из тарелки, а прямо из рук покойного. Сам стол я вытащила из кухни в комнату и окружила его разномастными стульями из разных гарнитуров. Получилась точная реплика домашних российских поминок середины нулевых. 

Все мои гости пришли почти одновременно. Я подбегала к домофону каждую минуту, что позволяло мне немного оттянуть время объяснений. Маленький коридор быстро заполнялся чужой обувью и, разглядывая её, я удивлялась, какой точной художественной деталью к портрету каждой и каждого она могла бы быть. Особенно, если заранее знать своих героев и подгонять свои интерпретации под них.

 4

Гости вяло передают друг другу тарелки и приборы, разговор особо не клеится. После первой волны реакций я предлагаю относиться к происходящему так, как захочется и почувствуется. Для кого-то это может быть странной группой поддержки, для кого-то перформансом, для кого-то реальными поминками, а для кого-то — самым отвратительным способом провести день за последнее время. Можно просто начать говорить — и посмотреть, что будет. Разные истории, разные отцы, разные технические задания к некрологам. Но есть ли что-то, что нас всех объединяет на каком-то уровне?

— Если ты хочешь в конце подвести нас к выводу, что всех за этим столом «объединяет любовь», то скажи, пожалуйста, сразу и я уйду, чтобы не быть свидетелем твоего позора, — спокойно и без вызова говорит М., накладывая себе кутью. — Мне вот вообще не хотелось бы видеть в некрологе примирений каких-нибудь, чего-нибудь слишком человеческого. Или попыток всерьез реконструировать человека. И тебя мне бы не очень хотелось видеть в этом тексте. Устранить автора полностью, конечно же, невозможно и вообще мы сами к тебе обратились, но можно вести повествование, не выходя из тени под свет софитов.

Пользуясь тем, что М. подал всем пример и начал говорить, я 1) обещаю держаться подальше от света софитов и 2) прошу его рассказать нам всем о своем отце.

— Ну, ему удивительно хорошо идёт быть героем некролога. Или бронзовым неизвестным солдатом. Собирательный образ неутешителен: параноик, ватник, конспиролог. Он оборвал общение почти сразу же после начала российской военной агрессии против Украины в 2014 году. Но отказывался нас юридически разъединить. Он оказался в оккупированном Луганске, а мы с мамой в Полтавской области. То есть Россия отламывает кусок Украины, а этот человек не хочет ни отломиться от меня юридически, ни вносить свой отцовский вклад никаким образом. И ему очень на руку в этом была оккупация, украинский суд до него не мог достать, и в итоге не достал. И он безнаказанно, но не бесследно исчез. То есть юридически мы есть друг у друга, и поэтому я в ужасе иногда представляю, как после договорнячка он прикатывается ко мне без рук и ног (кажется, он стал свошником), чтобы это я платил ему алименты как недееспособному родителю. Я не знаю, мертв он или жив. Он больше похож на неупокоенного. Я совсем не могу представить, что он там любил, у него была не очень способствующая любви жизнь. В общем я вижу большую всратую хтонь в этой истории, и мне бы хотелось чтобы некролог ее поддерживал. Наверно, я бы даже не узнал о его смерти. И не думаю, что хотел бы ему что-то сказать. Я бы закатил глаза, встретившись с ним взглядом, — у нас была бы такая невербальная коммуникация. Вряд ли у всех нас так. Ну что, кому дальше передать поминальную эстафету? Давайте, у кого нож, тот и говорит.

В абсолютной тишине М. берёт столовый ножик и направляет его куда-то в воздух. За ножом тянется рука сидящей рядом Светланы. Нож выскальзывает и падает на пол и мы на автомате, конечно же, шутим, что это предвещает гостя-мужчину. Светлана вспоминает поверье, что на поминальном столе не должно быть ножей и вилок — они могут уколоть душу усопшего. Мы решаем оставить и то, и другое. 

— А я по своему отцу наоборот скучаю и поэтому мне хотелось бы сделать что-то, посвященное ему, может, это было бы похоже на наше общение с ним. Он был таким пессимистичным поэтом, жившим под грузом депрессии, одиночества и тихого алкоголизма, а его единственными друзьями были книги и пластинки. Писал он в стол, работал в литературном доме-музее, заведовал там архивом русского зарубежья. Он ужасно сожалел, что не может подарить мне мерседес. Он хотел быть, знаете, таким богатым отцом, который мог бы для своей дочери сделать любой подарок. И очень недооценивал то, что он для меня делал. Он поддерживал меня и психологически, и финансово — всегда в нужный момент я могла рассчитывать на его помощь, хоть и скромную, но мне всего всегда хватало. Я выросла без него, но после смерти мамы, когда мне был 21 год, я инициировала начало нашего близкого общения, и за те 11 лет, что нам удалось побыть вместе, мы стали дорогими друг другу людьми. Но меня тяготили его пессимизм и зависимость, его несчастливая жизнь, хотя я все верила и молилась. Мне лично в некрологе хотелось бы двух вещей — близости, почувствовать близость этого человека таким, какой он есть, и одновременно ощутить свободу от желания что-либо изменить в его жизни. Однажды мы с братом не смогли до него дозвониться в течение недели перед Новым годом. Такое бывало и раньше, мобильным он пользовался с трудом. 31-го декабря вечером мы взломали дверь и нашли его в туалете, он был уже сине-зеленым. Мы вызвали скорую, чтобы они забрали тело. Такой вот Новый год. Пили с братом шампанское, которое принесли с собой. Полночи ждали труповозку, полночи беседовали со следователем. От отца осталось такое стихотворение, похожее на автоэпитафию, я его наизусть знаю:

пластинка.

бороздки оставил Брамс.

царапины — 

я оставил.

Я не знаю, мне кажется, он не позволял себя любить. Возможно, винил себя за то, что его не было рядом, когда я была ребенком. Или за то, что у меня нет мерседеса. Мне стало легче после его смерти, потому что я, наконец, смогла его полностью принять. При жизни мы людей так не принимаем. 

Светлана смотрит куда-то поверх стола и после небольшой паузы добавляет:

— Всё же я хотела бы убрать со своей части стола и нож, и вилку, если вы не возражаете. 

Никто не возражает. Я предлагаю всем немного красного вина. Солнечный свет накрывает комнату быстрой волной, выхватывая наши задумчивые лица и разбиваясь бликами о стекла и зеркала. Л. мягко забирает нож из руки Светланы и мы готовимся слушать дальше. 

— А я точно не помню, когда умер мой. У меня сломалась система летоисчисления. И я до сих пор плохо понимаю, кем он был для меня. Он любил моего младшего брата и был довольно равнодушен ко мне. Недавно во время прогулки я подумала, что отец не был бы мной нынешней доволен, а потом попыталась представить, какой мной он мог бы гордиться, и поняла, что никакой. Он мог бы максимум со мной смириться. И то, если бы я стала типичной в его представлении осетинской женщиной, — семья, несколько детей, кухня или работа по дому двадцать четыре на семь и щедро накрытые столы, за которые мне не дозволено садиться. Он был таким разным для друзей, других мужчин, — и для своей семьи. Был весёлым, открытым и поддерживающим для них и очень требовательным, холодным, строгим для нас. Он не встретил маму из роддома, когда она родила моего младшего брата, потому что был с друзьями. А когда родилась я, он сказал ей «что за свинью ты мне подбросила?». Ждали мальчика. Однажды он ударил меня. За какие-то мои дерзкие слова отпустил грубую и болючую пощечину. Наверное, я его разлюбила в этот момент. Все люди, которые знали его вне семьи, без ума от него. Я пыталась понять его лучше и нашла его большого друга, который рассказывал мне, какой замечательный, необычный, яркий, талантливый он был человек, и как всё мгновенно преображалось вокруг, когда он появлялся. Я чувствую обиду, что у меня не было отца. И преображающим всё вокруг другом он мне тоже не стал. А ещё он причинил много боли моей маме, но она его простила и ухаживала за ним, когда он уже тяжело болел своим раком лёгких. А еще я чувствую грусть за то, что ему тоже было больно. Мы не были готовы к его смерти. На похоронах я рыдала безостановочно, но не из-за него, а из-за брата. Он очень его любил. Мне жаль, мне всё ещё жаль, мне очень и очень жаль. Я всё равно люблю тебя и по тебе скучаю, и говорю сейчас так на «ты», потому что мне всё ещё хочется к тебе обратиться по-настоящему. И наедине, и при свидетелях. Его звали Сергей. Как и мою первую любовь. Как и моего нынешнего мужа. Я как будто повторно полюбила его после смерти. И это всё ещё такая невзаимность, понимаете? Ничем её не утолишь. Он до сих пор для меня важен, хотя его уже нет, а я не была для него достаточно важна и тогда, когда он ещё был среди живых. Но как же здорово, что я выросла в женщину, которой он бы не мог гордиться.

Лицо Л. становится строгим от сдерживаемых слёз. Я свои сдержать уже не могу, поэтому извиняюсь и иду на кухню ставить чайник. Решаю задержаться там чуть подольше, чтобы мои гости побыли сами по себе и, может, обменялись какими-то репликами, не предназначенными для моих ушей. По возвращении я обнаружила, что стол покидает Юля.

— У меня не было особых ожиданий от этого события, но по мере приближения моей очереди говорить я поняла, что мне, наверно, не нужно сейчас быть здесь. Скажу прямо, я из тех, кто хочет убить своего отца. Но я расскажу об этом по-своему и на своих условиях. Я поняла, что не могу быть пересказанной, отредактированной или проинтерпретированной. Я благодарю всех вас за это пространство, но, надеюсь, оно задумано так, что его можно покинуть. Простите, что не дослушаю остальных. И не провожайте меня, я в порядке.

Несмотря на то, что я была готова и к такому развитию вечера, я все равно не сразу подбираю слова:

— Да, Юля, конечно. Спасибо, что пришла к нам сегодня. Если захочешь, можем потом поговорить. 

На прощанье, уже выходя из-за стола, Ю. аккуратно берёт ножик прямо за лезвие и протягивает его Александру. Это был первый раз, когда предыдущий рассказчик сам выбрал следующего. Александр прокашливается и начинает говорить, ни на кого не глядя.

— Я многословным, наверно, не буду, да и все устали уже. Я сын отца-мистификатора. Я хотел некролог для него, так как тот, который есть и опубликован в газете, не соответствует действительности. Мне даже трудно рассказать, каким он был, поскольку его жизнь — это поле обмана. Я не могу быть уверен, какие известные мне факты из его жизни правда, а какие выдумка. Его смерть я тем не менее чувствую как одну из главных вех в моей жизни. И практически всё, что я хотел бы ему сказать, я ему не сказал. Я принес тот самый газетный некролог с собой:

Из армии Борис демобилизовался младшим лейтенантом; позднее, уже в другую эпоху. Ему вне очереди было присвоено звание майора — за заслуги в организации обороны Белого дома в августе 1991 г. Но это было позже, а в семидесятые годы об открытом противостоянии советской системе демобилизовавшийся воин-интернационалист не помышлял. К политической борьбе он неизменно относился скептически; наблюдательность, незаурядные аналитические способности не позволяли безоговорочно принять ни официальные, ни диссидентские ценности, оберегали от того, чтобы раствориться в море-болоте обязательных идей, установок, писаных и неписаных правил.

Я не хочу сейчас здесь заниматься детальным разоблачением своего отца и пытаться восстановить истинную архитектуру его жизни. Я слушаю вас и вижу, как вы все понимаете более-менее, кем они были на самом деле. Вы были свидетелями своих отцов. И вот мне интересно, что легче, — достоверно знать или не знать? Когда ты думаешь, откуда и от кого ты родом, ты неизбежно ищешь общие черты и связи. И они что-то сообщают тебе о тебе.

Александр не оставляет времени на то, чтобы присутствующие попытались вступить в диалог и ответить на его подвешенные вопросы, и сразу же передает нож последней гостье на сегодня. Её зовут Анна.

— Александр, я про своего отца всегда достоверно знала одно: у него — два лица, два обличья. Есть человек, который был до моих 6 лет. Он сочинял со мной стихи и загадки про все вокруг, учил меня математике и механике, подстегивал творческое начало и любопытство. Он привозил мне шоколадки совершенно невиданных цветов, купил огромного белого медведя и первый магнитофон. А потом появился уже другой отец. После развода с матерью он годами угрожал нас убить. Орал в телефонную трубку много всего жуткого и ужасного. Отравлял маме жизнь на работе. Пытался добиться того, чтобы ее лишили родительских прав. Он родился 1 июня. В День защиты детей. В годы, когда я его знала, он любил рок, шоколад, математику, свой лексус и бирюзовый цвет. Кстати к таким поминкам, как сегодня, я была готова: я похоронила его еще в детстве. Просто инсценировала в своей голове маленькие похороны. В менталитете региона, в котором я росла, фигура отца и мужчины всегда главная. Очень редко было такое, что после развода дети остаются с матерью. Для всех было очень странно, что девочки — и без отца. Из-за этого и постоянных попыток всех вокруг нас примирить с ним я лет в восемь, кажется, решила для себя, что мой отец мертв. Его нет. Всё. Надеяться не на кого. Поэтому когда он действительно умер три года назад, я ощутила это так, будто бы его тело, которое ходило по миру и гнило, наконец-то отдали земле. Я узнала о его болезни и о том, что его уже привезли в родное село умирать. Мать обязала нас с сестрой съездить туда и проведать его. «Все-таки он отец». В комнате я увидела скелет, обтянутый кожей. Он ничего не соображал и не понимал. Просто лежал. В тот момент я осознала, что все мои обиды и вопросы к нему теперь бесполезны. Он не сможет на них никак ответить. Так какой смысл злиться? Мать попросила нас съездить и на похороны. Проводить его по-человечески. Мы поехали. Попрощались по традициям. Ждали, пока тело вынесут, чтобы увезти на кладбище. В моменте нас отправили с какой-то там родственницей выпить чай. Пообещали, что обязательно позовут, когда будут его выносить. Проходит минут пятнадцать и мы видим, как во дворе собирается толпа. Нас не позвали. Когда мы туда дошли, тело уже увезли. Из-за всего этого и из-за того, что для себя я его похоронила годы назад, я его так ни разу и не оплакала. И я не понимаю, нормально ли это. Хочется просто осознать, что он умер. Он мог (и был!) хорошим отцом, но выбрал стать ужасным отцом. Мы вырастили себя сами. и он нас не заслужил. 

Анна рассказывает убаюкивая и нараспев, не делая интонационных пауз и ударений в тех местах, к которым мы привыкли. Комната постепенно погружается в сонный сумрак. Поминки подходят к концу. 

5

Я хочу заказать некролог, который бы выглядел, как смертная колыбельная. Смертные колыбельные — это такой вид русских народных колыбельных песен, в которых родители желают младенцу скорой смерти, описывают его похороны, могилу, гроб и так далее. Они существовали и фиксировались фольклористами. Есть разные объяснения такого жутковатого жанра. Самая популярная версия — это обман злых духов. Если убедить их, что ребенок уже мертв или вот-вот умрет, то его не тронут. Другая версия интереснее, и она заключается в том, что эта колыбельная желает смерти не младенцу, а той сущности, которую он принес внутри себя из потустороннего мира. Новорожденные стоят слишком близко к границе между небытием и бытием, поэтому и переносят с собой оттуда всякое.

Баю бай баю бай

Поскорей помирай

Помри поскорее

Буде хоронить веселее

С села повезем

Да святых запоем,

Захороним, загребем,

Да с могилы уйдем.

Предлагаю подумать, а что будет, если смертную колыбельную дети споют своим отцам-покойникам? Те, кто уже пытался воплотить этот перевертыш, рассказывали мне, что в ту же ночь отцы являлись им во сне, протягивали ладони, как нищие, и спрашивали, есть ли что-то такое, что они могут взять и забрать с собой туда. У них же там совсем нет ничего своего. Кто-то отдавал им свои горе и ярость, кто-то армейский ремень, кто-то одеяло, кто-то объедки с поминального стола, а кто-то упавший с него прибор. Отцы всё брали и никогда ни от чего не отказывались. 

«Наши мальчики», 2026

Для оформления текста использована картина художника Кирилла Гаршина

ПС Благодарю моих заказчиц и заказчиков за доверие, соавторство и прямую речь.