_{Это фрагментарный выборочный перевод эссе «The Absence of Writing or How I Almost Became a Spy» поэтессы, писательницы, юристки и активистки M. NourbeSe Philip (Тобаго, Торонто). Республика Тринидад и Тобаго была британской колонией до 1976 г. Эссе было написано в 1983 году и затем было перепечатано в послесловии к её поэтической книге «She Tries Her Tongue — Her Silence Softly Breaks» (1989), полностью посвященной личным переживаниям Языка, причиненным разными языками, травмами и ощущениям Языка в пространстве смешанных идентичностей и колониального прошлого. В этом эссе НурбеСе Филип делится размышлениями о влиянии языков и последствиях языковых колониальных политик. Утверждая, что присвоение и изменение колониального языка — это необходимая часть деколонизации, возвращения памяти и освобождения обществ и отдельных личностей.}

^{Перевод выполнен Денисом Есаковым.}

Слово «image» [рус. изображение] используется в этом тексте для выражения того, что можно описать только как нередуцируемую сущность творческого письма — i-mage; это можно сравнить с молекулами ДНК, составляющими основу всей жизни. Процесс придания осязаемой формы этому i-mage можно назвать i-maging или i-magination. Использование непривычной орфографии — «i-mage» — не только символизирует все более распространенную деконструкцию ряда слов, но и отсылает к растафарианской практике выделения буквы «I»  во многих словах. «I-mage» вместо «image» — это, по сути, более точное приближение к концепции, обсуждаемой в этом эссе. В своей попытке трансформировать [translate] i-mage в смысл и не-смысл, писательница имеет доступ к различным языковым приёмам и методам — сравнению, метафорам, метонимиям, символам, рифмам, аллегориям, басням, мифам — все они помогают ей в этом процессе. Независимо от названия приёма или его формы, функция остается той же — предоставить художни: цам возможность перевести i-mage в значимый язык для своей аудитории. Сила и опасность художни: цы, поэт: ки или писател: ьницы заключается в этой способности создавать новые i-mages. I-mages, которые обращаются к самой сути людей, среди и для которых творит художни: ца. Если им дать свободу самовыражения, i-mages способны изменить самовосприятие общества и, в конечном итоге, его коллективное сознание. Однако для того, чтобы этот процесс произошел, обществу нужны автономные i-mage-создатель: ницы, для которых i-mage и язык любой формы искусства становятся тем, чем они и должны быть — хорошо сбалансированным равновесием. 

Речь, голос, язык и слово — всё это способы бытия в мире, и художни: цы работают с i-mage, чтобы приводить его голос в бытие этого мира. Единственный способ, которым африканские художни: цы могли быть в этом мире, в «Новом Свете» [eng. New World], заключался в том, чтобы дать голос этому раздвоенному i-mage озвученного молчания. Способы преодоления этого противоречия должны были и по-прежнему должны быть разработаны, поскольку это молчание продолжает окутывать опыт, i-mage и слово. Как пишет поэтесса Сесилия Бустаманте в «Поэтка и её текст» [eng. The Poet and Her Text]:

… в пределах этого радиуса (языка) она обнаруживает, что, адаптировавшись в качестве носителя коммуникации для исторических и культурных взаимодействий между доминирующей и подчиненной культурами, язык становится еще одним инструментом подчинения, замещения, давления и искажения. Потенциал языка [колонизированных] нераскрыт, что свидетельствует о том, что он страдает от маргинализации доминирующей культурой, или, скорее, от угрозы невозможности интернализации собственной культуры, которая была насильственно нарушена. Чтобы выразить такую реальность, социальная функция языка способствует либо только его коммуникативно-функциональным качествам, либо молчанию (я это выделяю, N.P.). Как отражение этого напряжения, язык выявляет многообразные структуры насилия, а его аутентичность подвергается испытанию в путанице распознавания среди напряженных структур нарушения и доминирования, которые всегда являются препятствием, как это не парадоксально… В этом заключается дилемма угнетенных: исчезнуть или измениться ценой своей жизни. 

Говоря о литературе и Карибах, Сирил Джеймс написал, что «язык для нас не является экстрактом нашего прошлого». Если под «языком» подразумевается королевский английский, как мы его знаем, то это утверждение верно, потому что этот язык, по всем вышеперечисленным [колониальным] причинам, никогда не может быть экстрактом нашего прошлого. Но то, что обычные африкан: ки, или африкан: ки в автобусе Papine, или в маршрутном такси Порт-оф-Спейн, или в метро Торонто, произвели из единственного разрешенного им языкового поведения, т. е. функциональности (на самом базовом уровне) в английском языке, это действительно и несомненно является экстрактом их прошлого. Возможно, не самый чистый экстракт, но все равно это экстракт. 

В вихре рабства Нового Света африкан: ки создавали новые и необычные слова, разрабатывали стратегии, чтобы передать свой опыт через язык.

Формальный стандартный язык был подорван, перевернут с ног на голову, вывернут наизнанку, а иногда даже стёрт.

Существительные стали чуждыми для глаголов и наоборот; тональная акцентуация заменила сразу несколько слов; ритмы взяли верх. Многие из этих «техник» уходят корнями в африканские языки; их совокупное влияние на английский язык привело к тому, что порой его было невозможно узнать, как английский. Плохой английский. Ломаный английский. Патуа. Диалект. Эти слова в большинстве своем являются негативными описаниями лингвистических результатов стремления африкан: ок оставить свой отпечаток на языке. Этот язык теперь несет в себе живое лингвистическое наследие людей, которые стремились и сумели выразить свой опыт наилучшим и иногда единственно возможным способом. Хаос, который африкан: ки внесли в английский язык, на самом деле является метафорическим эквивалентом хаоса, которым для африкан: ок стало [насильное] прибытие в Новый Свет. Таким образом, их язык становится не просто экстрактом, а самым верным воплощением, зеркальным i-mage опыта.

Язык людей. Язык для людей. Язык, созданный людьми, развитый и сформированный под влиянием особой имперской истории и жестокости. Язык, который также взращивается и лелеется на улицах Порт-оф-Спейн, Сан-Фернандо, Буасьер-Вилладж и Сангре-Гранде в выражениях «look she dey» и «leh we go», в устах калипсоистов, Жаны и Дины, Розиты и Клементины, Mama look a boo boo, cuss buds, limers, hos, jackabats и женщин с рынка. Это хранител: ьницы и любител: ьницы этого странного, чудесного языка, который вы считаете поверхностным jive ass kickass massa day done Chagaramus языком, но который на самом деле является нашим собственным, старым, красивым, нежным языком. Более точным описанием этого языка было бы назвать его народным вариантом английского языка. Карибским разговорным языком. Для меня, как для писательницы, особый восторг вызывает столкновение формального и просторечного языков в самом тексте.

В отсутствие какого-либо другого языка, с помощью которого можно было бы вернуть прошлое, восстановить его и преодолеть его наиболее болезненные аспекты, эту задачу должен выполнять английский язык в его самом широком спектре. Сказать, что этот опыт можно выразить только стандартным английским языком (если таковой вообще существует) или только карибским разговорным языком (который действительно существует), означает, по сути, ограничить опыт африканских авторо: к, работающих на карибском разговорном языке. Именно в непрерывности использования языка во всём его спектре от стандартного английского к карибскому английскому заключается подлинность этого опыта.

Африканско-карибские писатель: ницы, работающие в любой из народных разновидностей английского языка, будь то разговорные формы стандартного английского или карибского английского, не могут быть не осознанными в своей работе. Для Карибских писател: ьниц язык всегда представляет собой дилемму. В самом простом случае она может быть решена с помощью дихотомии «или-или»: либо писать на разговорном английском, либо писать на чистом [eng. straight] английском. Выбор одного из этих вариантов в данной ситуации рассматривается как политический, и по обе стороны этого раздела во имя лингвистической корректности создается много плохих текстов. Однако недостаточно писать только на диалекте, ведь слишком часто это остается параллельным и закрытым опытом, хотя и является частью одного и того же языка. Недостаточно и писать только на том, что мы называем стандартным английским языком.

Язык, как мы его знаем, должен быть смещён, смешан и подвергнут изменениям — даже разрушен — чтобы он начал соответствовать нашим целям.

Это наш единственный язык, это наш материнский говор, и он же наша отцовская речь. Некоторые писател: ьницы — сразу приходят на ум Дерек Уолкотт и Уилсон Харрис — публично признали свою благодарность за «благословение», дарованное им навязанным английским языком, и фактически отказались признавать, что вообще существует какая-либо дилемма; другие же, такие как Эрл Лавлейс, приняли вызов, который представляет собой острое ощущение боли, связанное с английским языком, для всех афро-карибских жителей.

Однако проблема гораздо сложнее, чем предполагает дихотомия «или-или». Афро-карибские писател: ьницы занимают уникальное положение, которое вынуждает их работать на языке, который использовался для угнетения и унижения африкан: ок, чтобы они глубоко поверили в недочеловечность самих себя. Ни одному из языков это не под силу без того, чтобы не подвергнуться значительным изменениям, и не быть запятнанным, а английский в значительной степени достиг этого. Таким образом, задача, стоящая перед афро-карибскими писател: ьницами, чувствительными к языку и к проблемам им порождаемыми, состоит в том, чтобы использовать язык, не стирая и не замазывая исторические реалии, чтобы английский язык предстал во всех своих пороках. Только так английский язык будет реабилитирован.

Подрыв языка уже произошел. Он начался, когда африкан: ки в Новом Свете с помощью алхимических (al kimiya, искусство африкан: ок и египтян: ок) практик сумели преобразовать остатки и осколки языка и наполнили его своими собственными запомненными лингвистическими традициями. 

Теперь необходимо пойти гораздо дальше. Если мы принимаем предыдущие допущения, что в основе языка лежат i-mage, метафорические или иные, и что на художни: ц ложится задача сформулировать и представить эти i-mage людям, то усилие должно быть направлено на то самое единственное место, где возможны настоящие изменения: на сердце языка — i-mages и одновременное их именования. Африканские художни: цы на Карибах и в Новом Свете должны создавать i-mages и давать им голос, и сами же контролировать свои собственные i-mages. Это важно для любого сообщества, личностей или людей, но в еще большей степени для африкан: ок в Новом Свете. Поскольку в каком-то смысле наше самоОсознание, наше обнаружение самих себя в Новом Свете было сопряжено с негативным представлением нас самих нам же самим со стороны враждебной империалистической власти, выраженным на языке, который был эндемически и этимологически враждебен самому нашему существованию. Буквально с очень сильным ощущением реальности можно утверждать, что для африкан: ок в Новом Свете изучение английского языка было одновременно осознанием своего небытия, своей неполноты.

Тем не менее, опыт африкан: ок на Карибах и в Новом Свете теперь является такой же частью коллективного опыта англичан, как и Англия — часть африканского опыта, к лучшему или к худшему (так же, например, Германия всегда будет частью коллективного опыта еврее: к и наоборот). Этот опыт выражен в языке, общем для обеих групп, опыт различный по своему переживанию, который отрицался и продолжает отрицаться. Отсюда и такие термины, как «ломанный» или «плохой» английский, или «хороший» английский, которые только еще больше отчуждают говорящих от их опыта и переживаний. Если язык должен продолжать работать, если он должен именовать и давать голос i-mages и опыту, стоящему за этими i-mages — то, что мы ощущаем в наших сердцах — и таким образом быть домом для существования, то опыт должен быть воплощен в языке, и язык должен начать служить воссозданию этих i-images.

Существуют определенные исторические и социологические, не говоря уже об этимологических, причины, по которым, услышав определенные слова и выражения, такие как «толстые губы» или «кудрявые волосы», мы в основном представляем себе негативные образы; такие выражения имеют гораздо большее подтекст, чем прямое значение. С чьей точки зрения губы африкан: ок толстые, а их волосы вьющиеся? Определенно не с точки зрения их самих. Как же тогда писатель: ницы должны описывать карибских потомков западноафрикан: ок, чтобы не вызывать негативных ассоциаций, которые вшиты в английский язык в таких описаниях, как «толстые губы»?

_{Запись в дневнике от 11 декабря 1986 года (Исповедь на Материнском Языке):}

Я хочу написать о вьющихся волосах и плоских носах — может быть, я должна писать о языке, который скрутил волосы и сплющил носы, сделал челюсти выступающими… 

Так я пыталась решить эту проблему в одной конкретной поэме; это лишь небольшой пример трудностей, с которыми сталкиваются афро-карибские писатель: ницы, стремящиеся сделать английский язык своим домом. Вызов заключается в том, чтобы заново создать (переписать) образы, стоящие за этими словами, чтобы слова использовались по-новому.

Африкан: ки на Карибах и в Новом Свете имеют такое же право называть английский язык своим, как англичане в своих замках.

Но, так же как мы были вынуждены сделать этот i-mage своим, так и они должны были усвоить наши i-mages, поскольку и мы и они являемся наследниками общего языка, хотя и с разным лингвистическим опытом. Наши опыты пересекались друг с другом как в негативном, так и в позитивном плане, и мы навсегда остаемся чувствительными друг к другу через язык.

Слишком долго мы были вербальными или лингвистическими сквоттерами, нелегально владея тем, что в действительности принадлежит нам. Если обладание, по сути, составляет девять десятых закона, то оставшаяся одна десятая — это процесс легитимизации. Вероятно, это самая сложная часть — возвращение нашей способности создавать i-mages в том, что долгое время было для нас иностранным (чужим) языком. Но это должно быть сделано.

Как же это иронично, африкан: ки Нового Света, потомки культур и обществ, в которых слово и акт именования были ключевым моментом и опорой силы общества, оказались в ситуации, когда слово, их слово, и право именовать были у них отняты. Например, по традиции во многих обществах Западной Африки дети до получения имени даже не получали узнаваемую и различимую человеческую идентичность. В Новом Свете после уничтожения коренных народов африкан: ки получали чужеземные имена. Если художница творит внутри своего собственного i-mage и затем дает ему имена, то африканские художницы на Карибах и из Нового Света должны создавать свои собственные i-mages, одновременно именуя их, и тем самым постепенно исцелять слово, раненое разрывом и дисбалансом соотношения между словом и i-mage. Это можно сделать только путем сознательной реструктуризации, переформирования и, при необходимости, разрушения языка. Когда это соотношение будет уравновешено и единение слова и i-mage вновь восстановлено, тогда и только тогда мы сделаем язык своим.

М. НурбеСе Филип