radio.syg.ma


radio.syg.ma is a community platform for mixes, podcasts, live recordings and releases by independent musicians, sound artists and collectives
Create post
Prose

УНИЧТОЖАЯ ДЭЙЗИ

Diamond Ace
Hollis St., Halifax, NS

Hollis St., Halifax, NS

Жирная мразь в Shock Absorber притворно осклабилась — так, по её мнению, выглядит чудесный образ агонии. Лиззи отщёлкивает один кадр за другим. Я сижу в углу, листая плейлист в поисках подходящего трека. Щёлк, щёлк, щёлк. Kill Ebola подойдёт. В студии пахнет потом, недоеденным бургером Wendy’s и чем-то ещё. Я говорю Лиззи, что после съёмки нужно заехать к Клоду за риталином. Она шипит в ответ и просит свою толстую подружку сесть на пол. Я говорю, Клод нашёл нового семейного доктора. Предыдущий подавился пиццей в каком-то полуитальянском ресторане в даунтауне, вроде Morris East, отключился минут на пять, и теперь работает на свалке по четыре часа в день за 11.75. Сортирует мусор. Лиззи мычит и просит меня захлопнуть пасть на минуту-другую.

Мне вдруг становится невыносимо жаль того доктора.

Я достаю валиум и вкидываю пару дисков.

Не то чтобы мне нравилось, просто нужно избавиться от тревоги.

— Сними топ, — командует Лиззи.

Мэддисон, или как её там зовут, поворачивает голову, щурится, она знает, что я сижу в углу, но не видит меня из–за осветителей; растерянно смотрит то на Лиззи, то в глубь студии, но в конечном счёте повинуется, едва не разрывая топ в клочья, пытаясь снять его через голову.

Это масло такое послушное. Такое пластичное.

— Нужен другой трек, — настаивает Лиззи. — Ta-Ra подойдёт.

Lil' Bit?

— Годится.

В песне девчонка как бы курит, но немного, пьёт, но чуть-чуть, грешит, но совсем по пустякам, и просит не говорить маме, ведь она лишь изучает собственное тело, как объектив Fujifilm изучает податливую массу напротив.

— Это ремикс?

Ага, говорю. Win32.

— Охуенно.

Студия немного вздрагивает в такт увесистому инструменталу. Вспышки становятся чаще. Валиум прихватывает ноги, и я говорю, что Мэддисон похожа на Розанну Барр. Говорю, ей следует сниматься в порно. Пирожок как бы смущается и бросает что-то типа:

— Да ну, порно — это для красоток с сиськами.

Очнись, говорю, Розанна. Сейчас снимают даже потаскух со Спринг Гарден, готовых сосать за дерьмовый крек. В смысле, тебе не нужен контракт, чтобы трахаться, а у маленьких лаосских мальчиков, должно быть, очень странные предпочтения.

— Вы бы оба заткнулись, — Лиззи не выдерживает и говорит, ей нужен перерыв.

Мы выходим с ней на улицу, я достаю пачку Player’s, закуриваем.

— Я даже обрабатывать эти фото не стану, — выдыхая перламутровый дым бросает Лиззи.

Спрашиваю, так плохо?

— Шутишь? Фуджик разве что не кончает мне в руки. Она горяча.

Говорю же.

Ей нужно сниматься в порно.

***

Клод живёт в Тимберли, а туда ведёт всего одна дорога.

Я не спешу, стрелка спидометра скачет вокруг пятидесяти, изношенные дворники со скрипом смахивают снег, а Лиззи звонит какому-то приятелю — что-то по поводу фотостока, которому она продаёт снимки своих каракатиц.

Клод не похож на барыгу. Он скорее похож на рыбака из Нью-Фаундленда, который однажды трахнул кузину, а теперь сидит на пособии, целыми днями смотрит 2 girls one cup и толкает рецептурные препараты своих подружек — нынешней и бывшей — ребятам вроде меня.

Мы в самом эпицентре снежного шторма. Я немного отпускаю педаль, и Sunfire плавно катится по холмам Сент Маргарет Бэй Роуд, изредка постукивая разбитой тягой. Почти на месте. Лиззи всё ещё висит на телефоне. Передо мной лишь белая стена, в изъянах которой иногда мелькают дорожные знаки и сосны, торчащие из каменистых почв прибрежной Атлантики. Порой я задаюсь вопросом, как они вообще здесь выросли. Год назад у нас умерла собака. Мы решили похоронить её в лесу, неподалёку от Блу Маунтин Бёрч, но всякий раз, вонзая лопату в землю, я натыкался на камень. Так мы и оставили Дэйзи под сенью полуголой лиственницы, накрыв тело её любимым пледом. Помню, как Лиззи плакала в тот день. А потом перестала. Совсем.

Я паркую Pontiac у проезда и говорю Лиззи, что мы приехали. Она поднимает указательный палец вверх, что-то бормочет в трубку, на секунду замолкает и прощается:

— Иди ты нахуй, Дэйв.

Я спрашиваю, что-то не так?

— Ублюдок минут десять рассказывал, как его жена сломала ключицу, выходя из дома.

Не повезло, говорю.

Я замечаю тусклую полоску света у себя в ногах, оборачиваюсь и вижу Клода. Он открывает дверь и, пытаясь перекричать ветер, радостно вопит:

— Джером! Приятель!

Мы входим, но не разуваемся, устраиваясь на диване в гостиной.

Клод достаёт бутылку Moonshine из минибара и спрашивает:

— Всё ещё ездишь на этом мусоре? А знаешь, как мы в своё время называли Pontiac?

Просвети же, говорю.

— Poor Old Nigger Thinks It’s A Cadillac, — и смеётся так громко, словно сам архангел Гавриил щекочет его грубые пяточки. — Тогда нам было всё равно. У гуталинов даже отдельные лавки были, — он усаживается в кресло напротив.

Говорю, вероятно, Moonshine ты из того же времени прихватил.

— С колой?

Да, пожалуйста. И желательно без Moonshine.

— Не будь такой пиздой, — он протягивает мне хайбол, — держи. Лиззи?

— Нет, спасибо, — отвечает она, безучастно смахивая ленту Instagram. — Где, кстати, твои подружки?

— А, — он кивнул в сторону второго этажа, — Билл из Гринвуд Хайтс подкинул немного кокаина, наверное, обдолбились и смотрят Netflix. Ну, вздрогнем, — тостует Клод, залпом выпивает коктейль и вытирает свои педофильские усишки.

Я ставлю хайбол на тумбу рядом с диваном и достаю деньги, намекая, что мы не погостить приехали.

— А вот это, — говорит он, — как раз кстати.

В смысле?

— У меня новое хобби. А хобби, знаешь ли, требует наличности. Жди здесь.

Клод с ловкостью опоссума хватает купюры, встаёт и бежит куда-то в сторону кухни, а когда возвращается, ставит на кофейный столик из IKEA два оранжевых пузырька с риталином, пузырёк с валиумом и ноутбук, пару минут что-то выискивает и торжественно поворачивает его экраном ко мне.

— Тебе понравится, — с каким-то заговорщическим азартом шепчет Клод.

Экран поделён надвое. Слева — на красном фоне, в котором с трудом можно разглядеть комнату, похожую на бункер, таймер ведёт обратный отсчёт. Справа — окно чата, где на разных языках то и дело всплывают различные сообщения.

— Это… рэдрум.

Говорю, тебя развели, старик.

— Да? — он подсаживается рядом, сворачивает Tor и открывают папку со скриншотами.

Я же прячу пузырьки с колёсами во внутренних карманах парки и говорю Лиззи, что нам пора.

Уже в дверях Клод спрашивает, зачем нам столько риталина, и я отвечаю, что мы едем на неделю на Кейп Бретон.

— Это хорошо, приятель. Это хорошо. — Он на секунду как будто бы замер, чуть приоткрыв беззубый рот, уставился в пустоту, сунул руку в карман и протянул мне смятую бумажку. — Сам проверь, Джером. Я ничего подобного в жизни не видел. Это, блядь, грандиозно.

Не знаю зачем, но я взял ту бумажку.

***

Мы остановились в кемпинге True North Destination.

Первые дни мы не вылезали из постели и просто пялились на горы через панорамное окно в палатке, похожей на купол обсерватории, иногда вспоминая, что нужно поесть или принять душ.

Вечерами Лиззи обрабатывала фотографии, а я лежал рядом, листая Брета Истона Эллиса, или выбирался на свежий воздух, чтобы посидеть в деревянном шезлонге. Выкуривая одну сигарету за другой, парализованный смыслами происходящего вокруг, я смотрел на гобелены неба, на трупы звёзд, разорванных в пыль задолго до меня и проваливался в чуткий наркоманский сон. Лишь ощущая невыносимый холод, подобно моллюску я уползал обратно в свою нору.

В одной из таких вылазок мне приснилась Мэддисон.

Она сидела на троне посреди пустыни, и к её ногам тянулись сонмища обнажённых мальчиков с эрегированными членами. На голове у неё была корона с надписью Burger King, а от плеча к бедру стекала лента «Мисс Оклахома». Она периодически запускала руку в соусник, стоявший на подлокотнике престола из папье-маше, и слизывала красную жижу с пальцев, издавая, как ей казалось, сексуальные стоны. Я стоял чуть поодаль, теребя оранжевый пузырёк с последней таблеткой валиума, когда она спросила меня:

— Почему ты не привёл Дэйзи, Джером?

Я сказал, что не могу так поступить с Лиззи.

— А где она? Где она, твоя Лиззи, Джером?

Мои руки вспотели, я пытался открыть пузырёк, совсем позабыв, что нужно надавить на крышечку, но тот не поддавался, а когда мне всё же удалось его распечатать, внутри я обнаружил измятый клочок бумаги с одной-единственной ссылкой. Передо мной возник Клод с его сраной щербатой ухмылкой и сказал, что его кузина не возражала. Что чем ближе к кости, тем слаще мясо. Всё залило красным. Пошёл снег.

Лиззи сказала, что я дёргался во сне.

Что я вообще плохо сплю последнее время.

***

Мы вернулись в город и первым делом пошли в Durty Nelly’s, где встретили Дэйва. Он было принялся рассказывать, как идут дела у его несчастной супруги, но Лиззи оборвала повествование расспросами о фотостоке и продажах. Они заказали чаудер, я же попросил Tullamore Dew с Pepsi и уткнулся в телефон, стараясь ни о чём не думать.

Какой-то работяга в оранжевом жилете за стойкой спрашивает бармена, что за херня у них на экранах.

— Гэльский футбол, чувак, алё, это ирландский паб, — отвечает тот и ставит свежий бокал пива трудяге, попутно объясняя правила игры.

Пожилая леди встревает:

— Ну и погодка, а? Не припомню такой зимы.

Два сопляка в свитшотах университета Dalhousie по правую руку от жилета о чём-то спорят и показывают друг другу свои телефоны. Мимо меня проходят ребята с гитарами, должно быть, Брюс и Джей МакКинноны, они здесь выступают каждую субботу. Я делаю глоток виски, закрываю глаза и думаю о Дэйзи. Вспоминаю сон. Внезапно Дэйв поднимается и просит его извинить.

Говорю, мне тоже нужно.

Мы идём в уборную, лавируя меж официанток, музыкантов и изрядно подпитых индусов.

— Какая муха укусила Лизу? — из соображений какой-то вялой любезности интересуется Дэйв.

Не обращай внимания, говорю, расстёгивая ширинку. Лиззи последнее время не в духе.

— Бывает.

Спустя пару мгновений молчаливого журчания спрашиваю, как себя чувствует Карен.

— Даже за руль сесть не может, одеться…

Дэйв продолжает бубнить, словно ждал своей очереди высказаться весь вечер, как вдруг я слышу тех сопляков в свитерах DAL. Один из них моет руки и говорит другому:

— Серьёзно, Трой, весь кампус уже в курсе. Этих рэдрумов — сотни, может, тысячи!

— Чушь собачья! Как ты запустишь стрим через Tor или I2P с их-то убогой… — кто-то поднёс руки к сушилке, спор на мгновение растворился в пронзительном рёве.

— Ой вэй! Да мануалов по созданию плагинов в сети — тонны! Я мог бы…

— Не пизди, жидё…

Я застегнул ширинку и попросил Дэйва вернуться к Лиззи, а сам увязался за теми ребятами, но так больше ничего и не разобрал в навязчивом гвалте субботнего паба.

Остаток вечера мы провели слушая братьев МакКиннон.

Клянусь, в их текстах то и дело проскакивало слово «рэдрум».

***

Мы идём домой мимо Roxbury, спускаемся к уотерфронту, возвращаемся обратно, делаем ещё круг, садимся на скамейку в Public Gardens, пялимся на замёрзший пруд, выкуривая преролл MK Ultra, встаём, идём дальше. Лиззи говорит, что замёрзла.

Я предлагаю зайти погреться в Starbucks.

Бродяги заходят в Starbucks посрать.

Мы же заказываем что-то с красивым названием, расплачиваемся Visa и сваливаем, пока учтивые попрошайки не начали клянчить мелочь и, не получив ни дайма, благословлять нас.

Делать комплименты нашей обуви.

Где-то возле городской цитадели Лиззи, бросая пустой стаканчик с собственным именем в урну, спрашивает:

— Долго ещё кружить будем?

Говорю, что не хочу домой.

Говорю, китайцы этажом выше опять будут стонать полночи.

— Мне в любом случае нужно взять Фуджик. Я сегодня снимаю вечеринку в Reflections. Пойдём со мной?

Я пожимаю плечами, но понимаю: это лучше, чем сидеть в коробке, пялиться в пустой экран и размышлять о страпонах без ремней или отвечать Дэннису на сообщения типа: «Эй, Solen’ya».


На входе в Reflections нас встречают две коротко стриженные мужественные лесбиянки в футболках клуба. Они обнимаются с Лиззи и пропускают нас. Я встаю у барной стойки, заказывая Cuba Libre.

По большей части в Reflections тусуются геи. Приходят, чтобы подрочить кому-нибудь в туалете или отсосать, спрятавшись в мрачном алькове. Уважаемые педики, живущие на Куинпул или Ларри Ютек, избегают подобных клубов, для них устраивают претенциозные вечеринки где-нибудь в подвале Middle Spoon строго по приватным рассылкам, с секретными кодами и прочей шпионской хуйнёй, вроде как добавляющей респектабельности обычной пирушке с членами и спермой.

Завсегдатаи Reflections делают всё наоборот: нализавшись палёных марок и молли, вздрагивают в спазмах стробоскопа, запускают тощие ручонки во все ширинки, до которых могут дотянуться, и делают это честно, без какого-либо подтекста. Один из них, пританцовывая, подходит ко мне под Sugar от Podval Capella и начинает сосать мои губы. Я не реагирую. Понимая это, Харви Милк сам пружинит куда-то в водоворот сатурналий.

Я вижу Лиззи за спиной диджея.

Я знаю, что ей это нравится.

Сотни влажных тел слипаются в уродливый организм, пульсирующий в лучах разноцветных даунлайтов. Он на мгновение сжимается, пытается расправить лёгкие, а когда удаётся — взрывается, стряхивая экстатическую слизь в неоновые джунгли танцпола с дропом In The City.

Бледный паренёк, смахивающий на Брайана Молко, вот уже несколько минут пялится на меня с другого конца барной стойки. Я киваю, когда тот достаёт из кармана небольшой пакетик с порошком, приглашая меня в туалет.

Мы садимся на липкий пол.

Спрашиваю, есть зеркало?

— Нахрена нам кока, если нельзя припудриться?

Аминь, говорю.

Он выкладывает четыре дорожки, но его руки трясутся. Я забираю зеркальце, затягиваюсь, пытаясь хоть как-то унять жжение в носу, и возвращаю порошок новому другу.

Говорю, одной достаточно.

— Мне же лучше.

Ты только не сдохни тут. А то бледный какой-то.

— Анемия. Меня, кстати, зовут Мэтт. Мэтт Харди.

Мы молча сидим какое-то время. В кабинки поочерёдно вваливаются шаткие тела. Иногда кто-то смеётся, иногда слышны хлопки и сдавленные стоны. Становится немного весело, и я спрашиваю Мэтти, что он знает о рэдрумах.

— Совсем чуть-чуть, — он вытирает нос, зажмуривается, кашляет. — Только то, что их не существует.

Почему ты так думаешь?

— А ты пораскинь мозгами…

Джером.

-… Джером, — он снова кашляет. И кашляет так, словно его бронхи вот-вот окажутся на кафеле. — Пардон. Астма, — Мэтт достаёт Atrovent и делает глубокий вдох.

Говорю, тебе бы к доктору.

— Занятно, но моего лечащего врача зовут Альберт Кокс.

Вот ты и лечишься, смотрю.

— Сечёшь, — он делает ещё один вдох. — Рэдрумы, а? Приятель, ты не думал, что это слишком сложно? В смысле… это как вторая часть «Основного инстинкта» — потратить семьдесят миллионов, чтобы собрать шесть. Я хочу сказать… киднэппинг? Пытки? Убийства? И ради чего всё? Ради пятидесяти штук за стрим?

Я слушаю Мэтти, но думаю о Клоде.

Спрашиваю, любишь кино?

— Разве что Pornhub.

Есть идея, говорю.

И пока Мэтт собирает свою аптечку, из кабинки доносится: «Только на футболку не кончи».

***

Лифт медленно ползёт на седьмой этаж.

Чтобы разбавить уныние, Мэтти вслух читает сообщения управляющей компании: как перемерзают трубы, если держать окна открытыми, куда сдавать электроприборы, кому звонить в случае пожара, какие ёлки использовать в Рождество.

Лиззи спрашивает:

— Кокаин остался?

— Для вас, мэм, найдётся, — улыбается заметно покрасневший Мэтти. — И да, если вы вдруг какие-нибудь психопаты, не тяните, у меня низкий болевой порог. Делайте всё быстро.

Как скажешь, говорю.

Войдя в студию, Лиззи первым делом сбросила рюкзак с фотоаппаратом и пошла в душ. Пока Мэтти фасовал свои педантичные дорожки на исцарапанном зеркальце, я, прихватив пару бокалов, достал из холодильника бутылку Gibsons Bold, лёд, поставил всё на столик перед диваном и включил ноутбук.

— Что будем смотреть, Джеральд?

Джером.

— Томато, томэйто.

Есть кое-что, говорю, разворачивая бумажку, которую дал мне Клод.

Набираю ссылку в Tor и попадаю на тот самый сайт с красной комнатой, мёртвым таймером и чатом. Перевожу четыреста пятьдесят долларов в биткоинах. Таймер оживает — до начала трансляции ещё сорок минут.

— Ты ведь понимаешь, что просрал сейчас почти пятьсот баксов? — спрашивает Мэтти, вгоняя дорожки одну за другой.

Вот мы и увидим, говорю, но если хочешь, посмотрим «Основной инстинкт».

— Нет уж. Нахуй Шарлиз Терон.

Шэрон Стоун.

— И её нахуй. Памятник человеческому уродству.

Я чувствую лёгкое напряжение — где-то в районе солнечного сплетения. Нужно включить музыку.

— Morgue Witch. Я хочу Morgue Witch. И поставь на повтор.

Включаю Мэтти его Morgue Witch, а сам делаю глоток виски.

— Это ремикс? — спрашивает он.

Ага, говорю. Cathedra.

— Охуенно.

На протяжении целого трека одна лишь фраза скользит по биту туда-сюда: «Всё ещё не то, когда я прикасаюсь к тебе».

Лиззи выходит из душа, садится между нами, отжимая волосы полотенцем. Мэтти, немного разогнавшийся после трёх дорожек, вскакивает, начинает танцевать в стиле Одри Хорн из Twin Peaks и говорит, что ад представить не трудно:

— А что рай? Кто-нибудь вообще может представить себе рай? — он сбивается, потирает нос, кашляет, садится обратно на диван. — Там вообще кто-нибудь смеётся? Да они целыми днями там пиздят друг другу, какие они красивые, как они завидуют сами себе, дешёвые мастурбаторы. Собираются у таблички «профилактика суицида» и дрочат. Фосфоресцирующее дерьмо. У такого даже долгов по налогам нет…

— Помолчи, — обрубает его Лиззи.

— Нет, серьёзно, — не унимается Мэтти.

— Серьёзнее некуда — заткнись. Всё исчезло.

Мы смотрим на ноутбук — часть экрана, на которой висел таймер, и впрямь погасла.

Я выключаю музыку. Лиззи закуривает. Мэтти то ли хихикает, то ли всё ещё кашляет в маленький кулачок.

Из черноты доносятся всхлипы. На фоне что-то лязгает, скрипит, кто-то с чудовищным акцентом спрашивает: «Есть звук?»

Чат взрывается.

Тяжесть внутри становится невыносимой.

Внезапно включается свет, камера на мгновение теряет фокус, но спустя секунду ловит обнажённое тело с чёрным мешком на голове посреди красной комнаты. Позади на полу сидят ещё трое — в отдалении они кажутся совсем маленькими.

Мэтти спрашивает:

— Какого хрена? — он подносит лицо едва ли не вплотную к экрану. — Это же кукла.

Ты, наверное, шутишь.

— Посмотри на её руки.

Проходит, наверное, четверть часа, прежде чем я наконец беру ноутбук и выбрасываю его с балкона. Тот с позвоночным хрустом приземляется на крышу новенького Hyundai, припаркованного неподалёку, и всё, что мы слышим после, это визг штатной сигнализации в какой-то неловкой, неорганической тишине студии.

***

Лиззи уснула. Мэтти отключился на полу кухни, обнимая декоративную подушку.

Я какое-то время лежал на диване, перекатывая горькие соображения от одного виска к другому. Мне казалось, вечер прошёл зря, но что именно испортило его, понять было трудно, потому я принял душ, переоделся и взял ключи от машины.


В зеркале заднего вида растворяются придорожные фонари и светофоры, оставляя густые энграммы фотонов. Красный, зелёный. Красный, зелёный. Я торможу на пересечении Спринг Гарден и Баррингтон.

Моррис и Дрезден Роу.

Выезжаю на Куинпул и двигаюсь в сторону Армдэйл Ротари.

Чуть помедлив, съезжаю с кольца на Сент Маргарет Бей — нужно заскочить в единственный круглосуточный Needs, взять воды или ещё чего.

В четыре утра в магазине нет никого. Даже кассира. Я беру бутылку Evian, оставляю пять долларов на полке холодильника и выхожу. Сажусь обратно в Sunfire, достаю пузырёк с валиумом, чтобы хоть как-то облегчить кокаиновое похмелье и понимаю, что на завтра уже не хватит. Пишу Клоду, что заеду за транками минут через пятнадцать.

Говорю, очень нужно.

Тот не отвечает, но я и не спрашиваю.

Включаю Black от Pearl Jam и выдвигаюсь в сторону Тимберли.

Пару месяцев назад Клод рассказал нам, как работал в Bob’s Taxi.

Однажды он подвозил одну чернокожую женщину, кажется, её звали Винетта. Сев в машину, она хлопнула Клода по плечу и сказала: “Trogai, golubchik”. Уже по дороге в казино Винетта объяснила, что почти восемь лет проработала в посольстве Конго в Москве, где весьма сносно выучила русский.

С тех пор я, всякий раз заводя свои два с четвертью литра, мысленно говорю себе “trogai, golubchik” и только потом перевожу рычаг в драйв.

В кармане вибрирует телефон, приглушая уведомлением надрывное: «И теперь мои больные руки убаюкивают осколки того, что было всем».

Похоже, Клод проснулся.

Это хорошо.

Я хотел было достать телефон из кармана, но показалось, что вдалеке полыхнули проблесковые маяки. Лучше не привлекать внимание.

«Наша любовь обернулась кошмаром, осталась лишь скорбь».

Я сбрасываю скорость до разрешённых пятидесяти километров в час, но уже спустя минуту, завидев дом Клода в окружении карет парамедиков и перехватчиков королевской полиции, съезжаю на обочину.

Достаю телефон.

Сообщение с неизвестного номера: “Stardust. 9”.

***

Я подъезжаю к мотелю и сижу пару минут в машине, убеждая себя в том, что ничего плохого не сделал.

Стараясь избавиться от паранойи, вкидываю остатки валиума, выхожу и, то и дело оглядываясь, вслушиваясь в каждый далёкий звук на случай, если удастся засечь сирены, бреду к девятому номеру.

Аккуратно стучу, но дверь приоткрывается сама. Я толкаю её и вижу Клода на одной из кроватей с бутылкой Moonshine в руке, силясь понять, нахрена ему двухместный номер. Присматриваюсь и вижу, что он рыдает.

Спрашиваю, что случилось?

Тот лишь нервно покачивается и всё никак не подберёт сопли.

Из соседнего номера доносится скрип. Постер «Еврейки» на стене вздрагивает в такт, постукивая рамкой о деревянный каркас мотеля.

Я запираю дверь, сажусь на кровать напротив и повторяю вопрос. Клод вытирает слюни рукавом и мямлит:

— Я не хотел, Джером. Я не хотел никого убивать…

Ровно в этот момент я осознаю, что либо становлюсь соучастником, либо стукачом. Говорю, чтобы он наконец собрал всё своё дерьмо в кучу и объяснил, что происходит, иначе мне придётся вызвать копов.

То, что угроза сработала не так, как хотелось бы, я понял по пистолету, который Клод выудил откуда-то из–за спины.

— Нет уж, приятель, — заикаясь бубнит тот. — Мне нужна помощь.

Окей, говорю. Судя по всему, я тут один с ножом на перестрелке.

— Вот именно, блядь! Вот, блядь, именно.

Скрип за стеной поутих. Сейчас какой-нибудь абдоминальный Боб в своей голубой рубашке и носках по колено признается шлюхе, что влюбился.

— Мне нужны деньги… не знаю, или твоя машина! Я не знаю, Джером!

Он чешет лоб стволом, соскакивает с кровати, орёт: «Блядь!» — садится обратно и снова принимается скулить.

Я смотрю на него и калькулирую все возможные исходы. Можно было бы вырубить эту ветхую поделку Джона Диллинджера, но кажется, будто он вовсе не хочет причинить мне вреда. Я даю Клоду минуту и третий раз, немного поубавив громкость, прошу его объяснить, что же произошло.

Тот, чуть выждав, сделав глубокий вдох и уставившись на «Еврейку», хотя бы попытался:

— Я снимал видео, Джером…

Типа… рэдрума?

— Да.

Твою ж мать, Клод…

— Я не хотел… не хотел! Но их, зрителей, становилось всё больше и больше, меня переклинило!

Я протираю глаза и спрашиваю, кого он убил.

— Не знаю… какую-то Моррисон, Мэддисон, не знаю… этот хуесос Билл, тот самый, из Гринвуд Хайтс, сказал, что она хочет попробовать себя в порно, ну я и прикинул, сказал ему, что могу найти для неё работёнку…

Всё заливает красным.

Боб за стеной говорит шлюхе, что с женой у них всё не так, как раньше. Страховщикам последнее время приходится туго, партнёры по гольфу заболели раком, но теперь, когда разлит окситоцин, а тестостерона едва ли хватит на пару вялых стояков, всё в его мире перевернулось. Он доверяет ей. Он хочет её спасти.

— Я выстрелил ей прямо в голову, Джером. Прямо в её сраное рыло…

Спасти, чтобы однажды привезти их детей в Disneyland, где ростовые Микки Маусы прячут в штанах неловкие эрекции, уводя за ручки маленьких людей в призрачные поместья.

— Что делать, Джером? Что же теперь делать?

Говорю, вариантов не так много, приятель, и встаю с кровати.

Клод подрывается и направляет на меня пистолет:

— Куда это ты собрался?!

Говорю, мне нужно домой. К Лиззи.

— Ты останешься со мной, пока мы всё не уладим! Сядь обратно или я…

Нихрена ты мне не сделаешь, Клод.


Я сажусь в машину, достаю телефон, набираю 911, но не нажимаю кнопку вызова. Sunfire с трудом заводится и возвращает мне Pearl Jam.

«Кружусь так быстро, что солнце куда-то пропадает».

Дверь десятого номера открывается, оттуда выходит Боб, напоследок бросая шлюхе воздушный поцелуй.

Из набегающей темноты доносятся звуки сирен.

Палец по-прежнему колеблется над зелёной иконкой вызова.

Я же думаю о Лиззи. О Дейзи.

О том, где мне теперь брать валиум и риталин.

Закрываю глаза. Открываю. Хлопок. Вспышка в девятом номере.

«Всё в этих чернилах. Всё, что я вижу. Всё, чем я являюсь. Всё, чем я стану».

Trogai, golubchik.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.

Author