Сколько бы мы не говорили о высоких политических материях, сколько бы мы не газетничали, протоколируя в телеграм-каналах самодурство чиновников, именно повседневность, ежедневно распределенные житейские банальности, — та сила, которая на самом деле всё определяет.

Более того, страх за повседневный комфорт, который состоит из круассанов в кофейне, милых прогулок по набережной, случайных половых связей, зарплатных зачислений и посиделок в пивных барах, прямо и непосредственно слагает ткань диктатуры, или, если угодно, авторитарного режима.

Диктатура не состоит из денежной массы или давления государственных управленцев. Диктатура коренится в повседневности. Диктатура существует не потому, что ее учредили или навязали «сверху», а потому, что она позволяется «снизу». Существование всякого режима — в руках большинства, но ему бесконечна дорога его повседневность, и составить серьезную угрозу диктатуре можно лишь поставив на кон свой будничный комфорт.

Было бы наивно полагать, что большинство населения покорно некоторому режиму в силу искренних убеждений. Тем более, диктатура не обязана своим существованием этим убеждениям. Производить каждого россиянина в победоносцевы и ильины, безусловно, смело, но толпа не стоит подобной лести.

В действительности всё обстоит иначе. Ни о какой искренности большинства не может быть и речи. Большинство сдает мышление в аренду государству в обмен на то, что государство не лишает его комфорта повседневности. Разумеется, отсюда не стоит делать вывод, будто бы большинство настроено к государству критично и относится к своей покорности, как к неприятной, но вынужденной сделке: если бы так было, то толпа ясно и отчетливо осознавала бы выбор «или-или», но она совсем не мыслит таким путем. Большинство идет на сделку неявно и бессознательно — так же, как в организме приходит в действие безусловный защитный рефлекс. Стоит учесть, что чем более обеспечен гражданин, чем комфортнее он живет, тем безусловнее этот защитный рефлекс. Люди подкуплены в пользу царствующего зла, но они даже не догадываются об этом.

Признаем, что нередко события, которыми заполнены новостные ленты оппозиционных, кремлевских и нейтральных СМИ, по преимуществу не имеют ни отражения в повседневности, ни воздействия на нее. Россиянин, прочитавший об очередных художествах ВС РФ в Украине или узнавший про еще одну гениальную сентенцию Милонова или Гундяева, как пил свой чай, так и пьет. У него всё как было, так и осталось: жена, или девушка, работа, сериальчики на Wink, пиво, ютуб шортс, борщ, минет по вечерам и сон в мягкой постели. Он не мыслит — он живет лишь ощущением житейской непосредственности, и эта непосредственность — его абсолют. Если в нем и совершается процесс мышления, то он не выходит за рамки этой непосредственной повседневности. В нем не может появится и искреннее, пламенное негодование: диктатура в настоящий момент не лишает его повседневности и почти не вторгается в его непосредственность. А раз не лишает, — сказал бы этот обыватель, будь он способен к рефлексии и мышлению, — то зачем критиковать, если эта критика как раз и нарушит мою повседневность, вылившись в тюремный срок, штраф, внимание со стороны властей и увольнение с работы?

Бессмертные полки, «крымнаш», «березонька-занозонька», буквы Z, приклеенные на машины, георгиевские ленточки и прочая патриотика — это не выражение убеждений. Это символы, выражающие ненарушенность повседневности, животный страх за ее неявно предполагаемую разрушаемость.

Любители отдавать мозг в распоряжение государству могут поинтересоваться у вольнодумцев и борзописцев: разве вам, господа, живется плохо? И тут герой оппозиционного глубокомыслия, убежденный в несовершенстве российской действительности и ущербности российского государственного строя, оказывается обезоружен. Все его силлогизмы, ссылки на новости, факты парируются заполненными полками в Пятерочке, полной посадкой в каком-нибудь кафе на Думской, обилием иномарок на дорогах и выглаженными пиджачками дам, пришедших окультуриваться в театр Пушкина.

Существует маркер революционной ситуации. Этот маркер состоит в том, что множества «диктатура» и «повседневность» становятся всё более пересекающимися; множество «диктатура» всё более и более поглощает множество «повседневность». В последнее время, это необходимо заметить, диктатура всё сильнее поглощает повседневность: отключение интернета; растущая закредитованность населения; усиливающаяся с каждым днем подчиненность экономики войне, многократно ускоряющая инфляцию; круглогодичный призыв; падение уровня жизни; возвращение военных, отравляющих жизнь граждан; рост налогов и остальных поборов; государство всячески лезет в постель, считая святой обязанностью указывать каждому, кого можно и кого нельзя любить и сколько каждому полагается рожать детей; ухудшение качества образования et cetera, et cetera. Словом, ежедневно растут трудности, связанные с тем, чтобы организовать повседневный комфорт.

Что означает воспитать революционное сознание? Это означает предложить толпе сделку. Такую сделку, где массовый радикальный отказ от наличной повседневности и краткосрочный дискомфорт в виде забастовок и баррикад сулит больший комфорт повседневности в будущем. Но никакая майевтика, никакие призывы, никакие памфлеты не убедят массы в выгоде от этой сделки, если прежняя повседневность не демонтирована в достаточной степени, если множества повседневности и диктатуры не сомкнулись достаточно. Иными словами, пока нынешняя социально-политическая реальность не стала достаточно агрессивно и въедливо разлагать комфорт повседневности, — до тех пор не наберется того количества людей, которое могло бы поднять вооруженное восстание и ликвидировать режим. Таким образом, революция совершается только тогда, когда соблюдены два условия: а) базовые потребности не могут быть удовлетворены; б) присутствует конкретная положительная программа, указывающая на то, что виновник условия -а- — нынешний режим, что нет иного пути, кроме как ликвидировать этот режим, и что новый режим принесет куда больший повседневный комфорт. Разрушение повседневности обязывает к мышлению даже тех, кто от него совсем отвык. Но пока народ видит заполненные полки в Пятерочке, пока он может наскрести копейки на батон, никаких восстаний не будет.

От страны к стране различается допустимый порог столкновения диктатуры и повседневности. Француз выдрессирован реагировать на любое соприкосновение этих множеств, а усредненный россиянин до последнего терпит и обнаруживает оправдания для такого соприкосновения.

Мыслящее меньшинство, желающее революции, отличается от прочего населения тем, что ставит этот порог куда ниже и видит необратимость разрушения повседневности диктатурой.

Достаточно ли российский режим вторгся в повседневность? Пока нет. Но нет и никаких тенденций, которые указывали бы на то, что соприкосновение диктатуры и повседневности ослабнет. Наоборот, аппетит Кремля становится свирепее. Российское государство с каждым днем сжирает всё больший кусочек повседневного комфорта.

Самая опасная диктатура — та, которая высасывает соки из населения, оставляя ему достаточный уровень комфорта. Такой режим подобен истязателю, который вкалывает адреналин жертве, чтобы продолжить пытки и не дать ей умереть. Но такие диктатуры едва ли существуют. Если мы возьмем некоторый диктаторский режим в статике, нам действительно может показаться, что это именно такой строй. Но в динамике — это всегда режим, обреченный на разрушение. Рано или поздно настают два необходимых условия — ни одна государственная система не может выработать механизмы, которые полностью предотвратили бы это. Поглощение повседневности — естественное стремление, свойственное диктатуре, но тем самым она лишь роет себе могилу и сваливается в нее. Реализовать второе условие — означает дать ей последний толчок и забросать грязью ее смердящий труп.