Donate

Против ностальгии

В отрочестве я часто дрочил по ночам. Никаких вспомогательных средств — ни мужских журналов (наследие поколения моего отца), ни эротических гифок (отрада поколения лет на пять старше моего), ни порнографии (которую я всегда презирал): только моя не по годам развитая фантазия.

Эрос поколения, родившегося в самом конце двадцатого века, пробуждался не «Баней» Толстого, как писал Денис Новиков, но золотой эрой ВКонтакте. Для его нежно развратных представителей эта площадка стала вольным университетом, если не единственным университетом вообще. Гимном своей чувственности его выпускники могли бы выбрать ответ моего школьного приятеля на вопрос в анкете одноклассницы. В графе о будущей карьере он написал: «Я хочу быть маечкой Дженнифер Лопес».

Мое отрочество было прелестной порой смышлено-оригинальной ребятни, когда можно было стать локально известным благодаря своему остроумию, музыкальному вкусу или сохраненным фотографиям. Апофеозом юношеских ласк того периода было не грубое снятие одежды, но галантнейший жест, на который нужно было получить предварительное разрешение: застегивание курточного бегунка до самого подбородка избранницы. При этом, конечно, необходимо было предвосхитить травму, сказав «Осторожно! Подними голову!» — когда бегунок угрожал зажевать нежную кожу.

В отрочестве я часто дрочил по ночам. Объектами моего эротического поклонения были Хоуп Сандовал из группы Mazzy Star либо же куда менее умозрительные одноклассницы, чьи провинциальные представления о красоте пропускали в гардероб непотребно короткие юбки и пикантные платья, в которых, стоит отдать им должное, не было и намека на вульгарность. Позднее эти гривуазность и невинное, почти бессознательное кокетство я рассмотрю в работах представителей «Мира искусства». Сомов, Судейкин, Бакст вряд ли могли предположить, что в их влажном, густом тепличном эскапизме, разреженном масочной чехардой, отразится сексуальная жизнь регионов, — только вместо маркиз на этих бытовых полотнах замирали местные блудницы, а тревожные тисканья — многочисленные итерации «Похищения Прозерпины» — происходили не в приусадебных садах, но в кустах городского парка или обшарпанных подъездах. Впрочем, об этом потом. Повторюсь: в отрочестве я часто дрочил по ночам.

Мой тайный порок проявился, когда во время ремонта квартиры, сняв второй ярус кровати, на которой детьми спали мы с сестрой (я наверху, она внизу), мои близкие, присмотревшись, обнаружили на фотообоях с банальнейшим, самым что ни на есть русским пейзажем с березками странные наслоения. Эти выпуклости тускло-белого цвета можно было принять за вздутие на обоях, если бы не стало очевидно, что в отрочестве я часто дрочил по ночам и кончал со второго яруса в щель между кроватью и стеной. Так я оставлял засечки полового созревания, записи в бортовом журнале пубертата с подтеками чернил. Ночь за ночью мое семя, попадая то аккурат на одну из березок, то в просвет между ними, способствовало росту сталактитовых гроздей, отличавшихся друг от друга по длине и почти неотличных по толщине. Те наиболее длинные из них, которые пересекали полотно фотообоев от небес по диагонали, насыщали пастораль эсхатологической интонацией.

Мама, сестра и я благочинно молчали перед открытием. Прежде чем содрать этот холст, я испытал нечто вроде обмана слуха: мне померещился сдержанный вскрик стены, какой издает больной в момент, когда ему резким движением отлепляют пластырь, — и было почти до невозможного смешно признать, что стечение обстоятельств и сочетание материалов породили образ такой завораживающей силы, что мне было, честно говоря, жаль его уничтожать. Напоследок я прикоснулся к несмываемым строкам, как тот, кто трогает свои локоны в кресле парикмахера, готовясь с ними проститься. В этот момент я из чистого, беспристрастного, почти объективного наслаждения сумел восхититься произведением — не могу сказать: искусства, но — своего жизнетворчества. И все же, подчинившись ремонтно-авангардной необходимости, я содрал обои без слез и сожалений.

Евроремонт (что бы под ним ни подразумевалось) завершен; обои обновили на скучные персиково-розовые с налетом грязной металлической стружки, и я прошу прощения, если образ фотообоев с березками, исполосанных струйками застывшей спермы, плотно прилипнет к памяти тех современных художников, которые в своей практике обращаются к теме ностальгии. Отдирать этот образ больно — останутся рубцы. И в разгар весны они будут зудеть.

Ностальгия для меня всегда ассоциировалась с полуподвалом ключника: затхлость, недостаток света, под потолком — маленькое окошечко, в которое видна обувь прохожих, за тусклым стеклом сидит угрюмый мужчина с шипящим на фоне кубовым телевизором. Время в подобных случаях действительно останавливается, но с этой остановкой охватывает страх — страх велосипедиста, увлекшегося движением до такой степени, что обратная дорога домой кажется невообразимой, — страх не вернуться туда, наружу, в поток спешащих людей, которых несет самообман изменчивости: страх не вернуться, да так и застыть.

Одна художница (без малейшего ущерба целостности я ограничиваю упоминание названий выставок и имен художников) именно этим и занимается — заливает янтарной смолой советские артефакты и таким путем «отправляет в вечность значки, монеты, марки и черно-белые фотографии». Калининградскому музею янтаря необходимо предложить ей сотрудничество.

Если ремесленник везде как дома, то artist statement — это стук в дверь, и не всегда хозяева, даже если они дома, открывают дверь посторонним. С этой точки зрения арт-резиденции — приют для художников на грани сиротства.

Ностальгия — это не высокое переживание, а душная, механическая привычка, деструктивная в своей бесполой невыразительности и невыразимости. Косноязычие вообще высоко чтится адептами ностальгии. Они далеки от флоберовского точного слова, так как это кружение вокруг темы позволяет институциям по типу ФотоДепартамента еженедельно плодить такие в высшей степени курьезные мероприятия, как «Добавить, чтобы случилось искусство», «Фотография под принципами», «Против простоты» или «Совместное размышление по следам лекций». Вакуум оказывается коммерчески выгодным, и никогда в истории не было так легко обрамить его концептуально, как в наши дни. Эти бесконечные сеансы обмена черновиками лишь подменяют собой настоящее высказывание, которое всегда требует тишины и личной интеллектуальной ответственности. Обилие подобных «просветительских» программ вырождается в особый разговорный жанр — мимезис платоновских диалогов, некоторые из которых в подражание оригиналу названы именами наиболее активных участников.

Если сравнить эти стерильные сессии совместного размышления с групповыми занятиями по иностранному языку, то в обоих случаях возникает вопрос: сколько людей во время ответа коллеги не повторяют свой, а действительно — слушают; и для скольких студентов выводом из этих занятий станет создание собственного языка? Думая об этих сходках, я вспоминаю своего приятеля с философского факультета, который свою амбицию занять в будущем кафедру высказал еще на встрече абитуриентов. Помню, как он в первый учебный день после летних каникул спросил, — и это было первое, что он спросил после приветствия, — что я прочитал за лето. Поскольку мой ответ «играл в футбол» заставил его скривить лицо, я солгал, что перечитал «Героя нашего времени» раз в десятый.

Лужайка коллективного меня никогда не привлекала. Я предпочитаю разбивать свой одиночный лагерь на границе чужих взаимоотношений, под сенью обаятельной болтовни. Крайне согревающими в этом отношении оказываются гуманитарный щебет профессоров (в чьей речи слышно точку с запятой) либо же птичий язык сотрудниц модного книжного магазина, чей вокабуляр уснащен не всегда верно используемыми англицизмами, что и придает их речи такое очарование.

Марсель Пруст боготворил светские сплетни, находя в них куда больше питательного вещества, чем в беседах интеллектуалов. Вспомнить хотя бы его ужин с Джойсом, когда оба писателя промолчали почти весь вечер, отделавшись жалобами на самочувствие: взаимное чтение друг друга заменило им сотни, если не тысячи, разговоров. В своем эссе «Тебинские хроники» я уже отмечал этот парадокс: «Провинциальная коллективная память защищена от деменции благодаря низшей форме устного творчества — сплетне… Сплетня — разменная монета — по мере своих сил защищает локальные нарративы от забвения».

Между перронным пересудом дачниц и парижским салоном Пруста нет никакой разницы: оба работают с живой, постыдной и предельно конкретной фактурой жизни, которую затем можно забрать в тишину и ремесленно обработать. Современные же адепты ностальгии боятся живой плоти. Они изгоняют из памяти порок и тело, оставляя лишь безопасный, очищенный от смысла «вайб» — ту самую янтарную смолу, прилипшую к подошве ботинка. Увы, она не заблестит на солнце. Я же, хотя и ослеплен обнаженным телом своей возлюбленной, не теряю дара речи и многозначительное многоточие из ее сосков и родинки между ними прерываю — одним-единственным словом.

Один художник, чья работа с показательным названием «Практика ностальгии» участвует в действующей групповой выставке зинов и книг художников на главном проспекте города, в интервью прямо говорит о невозможности артикулировать чувство ностальгии. «И тут у нас, миллениальских детей, общий запрос на восстановление утраченной коллективности. <…> Я подсел на него [на VHS] через ностальгические паблики в VK, где народ до сих пор покупает эти камеры, снимает на них, выкладывает какие-то оцифровки и найденные записи. Там это существовало и существует в разрозненной, эпизодической форме, как флуктуация вайба, который меня притягивал.

Но я не понимал, что это за притяжение, что стоит за ним. Это было просто чувство, которое меня вело, и которое должно было как-то артикулироваться через съемочный процесс. И соответственно я накупил себе камер, всякого оборудования и стал снимать стрит, используя уже свой опыт фотографии и искусства. В какой-то момент я понял, что через мою съемку я не успеваю схватить искомое. Оно ускользает».

В этой беспомощной исповеди поражает не столько техническая наивность, сколько добровольный отказ от языка. Там, где нет точного слова (le mot juste), его место занимает «флуктуация вайба» — удобная ментальная жвачка, если продолжить череду липких образов.

Память живет не в дискуссионных залах, а там, где человек остается один на один с реальностью и ее скромным бытом. Память обретает форму на стержне ритуала, как кристалл — на нитке, опущенной в раствор соли. Мне вспоминается блаженный официант в пустом пристанционном ресторане в Лисьем Носу, которого я возвожу в ранг бодлеровской Аллегории. Протирание столов и полировка стаканов могли бы быть напрасным трудом, если бы в этом не проявлялось неосознаваемое им желание бороться с хаосом и подчинить его — хотя бы на маленьком клочке территории. В перерывах между поддержанием чистоты официант отвлекался на телевизор, на песенное шоу, в котором звезды эстрады перепевают старые хиты. Поскольку я был единственным посетителем в тот вечер, я расслышал его едва уловимую подпевку, полную самозабвенной интонации. Мне бы хотелось это сочинить, но официант, совершенно не смущаясь содержанием, тихо и радостно пел слезливый рефрен: «Ну что мне делать со своей любовью? Что мне делать со своей любовью?» Можно было бы удовлетвориться этим впечатлением, но неотвязная Аллегория требовала быть зафиксированной в александрийском стихе, размере «Цветов зла». Поэтому прямо в ресторане я набросал следующие вирши на салфетке и перед уходом вложил ее в счетницу:

Столы, стаканы — он их поименно знает —
молчат, при них он евнух с тонким голоском.
Когда влюбленного заботы отвергают,
он сам становится садовник, сам цветок.

Чужим вполголоса он подпевает песням,
которые перепевают звезды: ну,
ну что мне делать со своей любовью? — тесно
на привязи собаке лаять на луну.

Когда вовне война, да не одна, и бомбы
смущаются сравнения с звездой, без вы-
ходных он в ресторане ждет подмогу — кто бы
помог бороться с хаосом без чаевых.


***

На одной из выставок я ужаснулся безнадежно юношескому сознанию фотографа, который воссоздал школьный альбом, вдохновившись архивами своей мамы. К исполнению вопросов нет — это ладно сделанная работа, но из аннотации к ней выясняется, что импульсом к ее созданию было уютное желание погрузить зрителя в школьную атмосферу, ведь он, фотоальбом, как сказано в описании, был у всех. Парадоксально, но эта попытка апеллировать к коллективному опыту через «школьный альбом» и подобные артефакты — практически калька того принудительного коллективизма, что насаждался в советские годы и на который в творческой среде принято смотреть пренебрежительно.

Обращение к стилизации и пастишу также выглядит беспомощно, поскольку выступает в качестве обретения уюта, а не хотя бы радикального эскапизма. Если, скажем, мирискусники погружались в мир порочного барокко и не замечали действительность, другие, подобно дадаисту Хуго Баллю, из этой действительности выскальзывали в неизменную простоту библейских текстов, то современный художник, «работающий» с темой памяти, выставляет на всеобщее обозрение свои корни, — но делает это инертно, топорно, без изящества и без восхищения, которое у Михаила Матюшина вызывала сама пластика корней древесных. 

В заключительной части стихотворения «Мои предки» из своего дебютного сборника «Сети» Михаил Кузмин замыкает перечисление регалий пращуров (без всякой претензии на присвоение) своим собственным положением:

«…все вы, все вы —
вы молчали ваш долгий век,
и вот вы кричите сотнями голосов,
погибшие, но живые,
во мне: последнем, бедном,
но имеющем язык за вас,
и каждая капля крови
близка вам,
слышит вас,
любит вас;
и вот все вы:
милые, глупые, трогательные, близкие,
благословляетесь мною
за ваше молчаливое благословенье».

В этих словах нет жалости, нет упрека. Это акт литургического поминовения и жизнетворчества — создание высокого родового мифа, где автор сливается с корнями. Современный же художник занимается эксгумацией прошлого, превращая предков в удобные манекены или помосты для перформанса. Без лингвистических терминов стоит заметить, что Кузмин — поэт — не пишет о том, что он говорит за своих предков (они кричат в нем), тогда как уже стало общим местом отождествлять работу художника и высказывание (которое выносится вовне, как сор из избы). Стоит с сожалением сказать о деформации самой психики современного художника. Во многих случаях она становится почти необитаема из-за болезненного освещения. Слишком много «неизвестных, играющих сил» отдается на откуп психологам, кураторам и блюстителям политкорректности — то есть дояркам и гробокопателям искусства. Следствием болезненного самоанализа становятся неврозы без прозрений и, выражаясь современным языком, «проблемы с менталкой». Куда душеспасительнее воскликнуть вслед за Хлебниковым:

«Я не знаю, Земля кружится или нет,
Это зависит, уложится ли в строчку слово.
Я не знаю, были ли моими бабушкой и дедом
Обезьяны, так как я не знаю, хочется ли мне сладкого или кислого…»


***

Вместо того чтобы высматривать нового Данте в выцветшем худи или скорбеть о вымирании проводных наушников, которые мило обрамляли лица на манер мантоньерок, или уподоблять дворовые коробки палестре, — художники занимаются «переработкой травм». Если уровень художника высок, нам повезло: мы получаем произведение искусства. Однако нередко эти травмы оказываются фантомными, как механическая память ампутанта: тогда мы получаем назойливый крик. Но чтобы этот крик поборол страх сцены, декорации подкрашивают документом.

Мне доводилось отмечать, что историческое мышление многих художников напоминает память отличника, который зазубрил все даты, но который совершенно равнодушен к тому, что в Геркулануме в одном из домов был обнаружен след от снятого впопыхах распятия. А ведь это самое интересное. Даты — только один из слоев человеческого палимпсеста, на чью чистоту первым слоем легли наши переживания и чувства. Если бы это было иначе, мы не находили бы сходства с героями древних текстов.

Настоящие сокровища памяти составляют записанные в ночи, добытые на границе между полудремой и сном, ноты. Доподлинно не знаешь, верно ли ты все записал, или внутреннему слуху это все померещилось. Если их нечем заверить, то, спрашивается, для чего ты продолжаешь фиксировать их контур? Для чего прибегаешь к вымыслу, когда натыкаешься на непреодолимое препятствие письма? И разве вымысел не суть плата за невозможность выразить сокровенное, всегда ощущаемое не-словесно? Не потому ли ты делаешь это, что жизнь приводит тебя в изумление, и ты, принимая накопление записей за строительство пирамиды, ощущаешь надежду с ее вершины обозреть горизонт, за которым — что? И не потому ли ты фиксируешь все от руки, чтобы, запутавшись и заплутав в почерке, что-то случайно разглядеть? И разве дата напротив вчерашней записи не должна быть обрамлена кавычками или заключена в скобки, — записи о том, как поздно вечером у канала Грибоедова, у входа в станцию метро «Невский проспект», для меня разыгралась картина увода коней на ночлег. Я говорю «для меня», потому что я был убежден, что Л. и К., поглощенные разговором о предстоящей выставке, этого не видели, а ведь это событие, это и есть жизнь: эти кони у канала Грибоедова, их ржание, строптивость, брыкание, их агрессивный цокот копыт, который я удержал до самой автобусной остановки, где услышал его вариацию в исполнении каблуков девушки. Мне почудилось, что этот звук, удерживаемый моей памятью и воспроизводимый по моей воле, связывает события в разных частях города, — и когда я, переходя железнодорожные пути, распознал цокот копыт в гудке поезда, мне не показалось это таким уж странным.

В конце концов, разве не сводятся рассуждения о документах, их подлинности, об архивах к описанию расшифровки в стихотворении Кавафиса «В месяце Атир»? В нем условный герой (им можешь быть и ты) после долгих попыток разобрать полустертую надпись на могильной плите различает лишь два главных глагола: «любимым был / почил».

Воображение — порок истории, который ей хотелось бы скрыть, но через людей он то и дело дает о себе знать. Мне вспоминается статуэтка в египетском зале Эрмитажа: лодка с гребцами и кормчими. Весла свисают с уключин, взгляд гребцов, сидящих на поперечных досках, устремлен на одного из кормчих, который, как и его напарник, по плечи лишен рук. Меня всегда завораживала эта безрукость. Куда плывет лодка? Любопытство активизирует воображение. Им мы достраиваем утраченное: руки, реку, движение. Точно так же мы смотрим на советские скульптуры в метро: мы глухи к их истершейся славе, но мы радуемся их присутствию наравне с новыми поездами, которые, если нам повезет, однажды увезут нас на новые станции в тех районах города, где мы никогда не бывали.


***

Сегодня безобидное очковтирательство как выплеск творческого остатка, креативная мастурбация, имевшие расцвет в Серебряном веке, сменились тяжеловесным доспехом личного бренда. А если этот доспех поражен болезнью, то из этого обрыдло пытаются извлечь выгоду. Вопреки мыслям Сонтаг, даже метафорическое переосмысление было бы менее ханжеским. Отвратительно звучит выражение «работать с болью». Словно параграф из методички по работе с клиентами. После него остается только вывесить в галерее справку из психбольницы под видом тотальной инсталляции. Лечения — вот чего требует болезнь. Лишь на время ее можно вытеснить из жизни, укрывшись в спасительной цезуре.

Ни один источник не указывает, от какой именно болезни умер Григорий Дашевский. Это не имеет никакого значения. Имеет значение его поэтический дар, который поистине чудесным образом удерживал эту болезнь, словно воду в горсти, не выронив ни одной капли в общественное пространство. «Поверь мне — специалисту (так и сказал): в боли нет совсем ничего хорошего, нет ничего не плохого совсем. Боль — это боль», — пересказывает его слова Анна Наринская.

Размышляя об этих словах в очереди на флюорографию, интернализируя их, я начал преображать действительность сообразно поэтике Дашевского. Две вакханки тушевались у входа в кабинет. Я донес этот прелестный образ до дома, где в тишине перевел его с языка восхищенного молчания на сдержанный язык речи, для чего использовал сапфическую строфу.

Что стыдиться, так, две прыщинки там и
не таких видали, а ну-ка, живо,
не задерживайте других, быстрее
внутрь заходите.

След сотрут — чужого тепла остатки,
грудь прижмите к аппарату: холод.
Спину ровно — вдох — не дышите — после:
выдох — дышите.


***

Об архивной лихорадке будет сказано чуть позже. Сейчас бы я хотел обратить внимание на причудливую аберрацию памяти, которую обнаружил на страницах своего дневника. На встрече со школьным приятелем мы обсуждали наш выпускной, официальная часть которого проходила на главной площади города. Я напомнил приятелю об одном патлатом парнишке из другой школы. Все бы ничего (и даже длинные волосы в родном стотысячнике с недавних пор узаконены), но на праздник тот прибыл во фраке. Приятель признался, что, конечно, помнит этого чудака; однако он категорически отказался припоминать карету, на которой тот, как я утверждал, прикатил к началу праздника; более того, сказал приятель, никакой кареты не было, это совершенно точно. Фантазия моя, по его мнению, разыгралась так, что заразила воспоминание. Не решаюсь утверждать, но похоже, что он был прав, а карета, которую я так силился видеть в том воспоминании, была создана — я это понял лишь сейчас — по комичной аналогии с каретой из «Шрека». Мне приходится упорствовать в своей наивности и защищать вдохновенный вымысел от того-как-было-на-самом-деле. Поэтому фотопроекты, основанные на архивах, вызывают у меня легкую усмешку. Чем масштабнее проект, тем больше желание отыскать какую-нибудь опечатку — наподобие той, что несвоевременно аннулировала приговор о расстреле Николая Гумилёва.

Упомянутый выше дневник внушает знакомым и друзьям, когда они узнают о его существовании, отвращение, злобу и страх, в связи с чем как-то раз его сравнили с паноптикумом, а меня — с угрюмым надзирателем.

Дневник — деменция на привязи. Отвяжи ее, и вспомнится что-то важное. До тех пор пока это не сделано, мысль об этом вызывает неопределенное беспокойство.

Как банку варенья из погреба, из дневника за 2024 год я извлекаю описание неблагоприятных впечатлений от фестиваля «Низины» в Новой Голландии. Делаю это не из желания оскорбить — я абсолютно чужд злобливости, злопамятности и мелкой зловредности, — но скорее чтобы засвидетельствовать тенденции в культурном поле и самому непосредственно причаститься к одной из них — растущему интересу к архивам.

04.10.2024
В воскресенье поехали в Новую Голландию на фестиваль «Низины». Хотя я и просил В. проскочить на фестиваль бесплатно, не заплатив за вход в «Сообщество», ее буржуазная честность взяла верх. И зря: выставка не стоила и миллиметра моих соплей. Именно о них я думал, то и дело сморкаясь вовнутрь, хотя, как могло показаться со стороны, всхлипываю над работами, «посвященными коллективной памяти» и прочей лабуде. Сопли и мысли о них заставили меня вспомнить цитату Набокова о черновиках, чтение которых он сравнивал именно с этим — обменом соплями.

Этот желчный отрывок был бы обыкновенным безвкусным брюзжанием, если бы его не извиняло мое положение. Точнее сказать, мое умение сочетать в себе активного и пассивного искателя приключений. То есть, перефразируя Ницше: я толкаю с утеса слабого — которым являюсь я сам. Таким образом я одновременно горжусь своей ролью социального санитара и переживаю все ощущения летящего вниз, включая одно зрительное: цветок, проросший сквозь камни. Речь идет не о физических пытках, а скорее о пытках социальных. Повинуясь наущениям духа противоречия, я делаю комплимент кассирше, отправляюсь на разговорный клуб, хотя по складу характера это последнее место, где мне комфортно находиться, или грешным делом участвую в выставках. Это прозвучит смешно, но иногда в этих метаморфозах я чувствую очистительный эффект. Это мое, с позволения сказать, опоясывание социальным тростником. Мои художественные опыты были именно таким прыжком с утеса, а эти записи — описание полета.

Зачем я это делаю? Я не очень хочу знать ответ. Возможно, все дело в интенсивности переживаемого. И для рефлексии над этим в процессе творческого выявления находится тот или иной облик, та или иная форма. Например, мой недавний проект «mirrorless». Это не альбом с гербарием и тем более не «документ». В течение семи месяцев убранство моей скромной квартиры исключало зеркало; его заменила камера телефона. И хотя в собственные изображения верилось с трудом, старомодная эксцентричность побуждала продолжать эту шалость. Полученные фотографии я решил распечатать на кальке. Старенький принтер, словно вступив в сговор с замыслом, уже после первых листов начал выдыхаться и выдавать один призрачный силуэт за другим. После встречи с медведем в тайге эти кадры приобрели тревожный, почти роковой оттенок. Я зарифмовал изображения с гербарием — цветами из семейного сада, но не ради сентиментального уюта, а как воплощение византийской хармолипи, радостопечалия: когда непрерывное внимание к хрупкой материи приводит к благодарности за простое осознание — живой.

Летом же мои игры зашли еще дальше: я собрал полноценную экспозицию, посвященную памяти бабушки. Вместо того чтобы торговать вразнос саженцами семейного древа, я поступил сдержаннее, в каком-то смысле суровее. Под стеклом витрины я выложил фотографии бабушки не лицевой стороной, но изнанкой, напоминающей обшарпанную стену. Подтеки и пятна, заплесневелый клей и выцветшие надписи — вот во что превращается архив, старея так же неприглядно, как и люди. Вернакулярная фотография потому так притягательна, что само старение материала влияет на содержание, нередко проясняя судьбу запечатленного на ней. Для углубления водной темы экспозиция дополнена чернильными оттисками флоры — их я назвал эпиграммами в античном смысле, то есть надписями на предмете или надгробном камне. Античность же подсказала выбор эпиграфа к проекту, вернее, эпитафии. Ее я написал характерным для жанра элегическим дистихом, который за его спотыкающийся ритм называли «хромым»:

Бабушка, ты своей правой ногой (она левой короче)
шаркала по полу так, словно шептала: «Пора».

Тише воды ты жила и в холодной реке полоскала
вещи. А наши теперь крутит стальной барабан.

По междуречью хромого размера течет моя память:
ухом к цезуре припав, слышу журчанье твое.

Некорректно считать вещами одного порядка насмотренность и начитанность. Они относятся друг к другу, как полный текст к краткому содержанию. Я давно перестал испытывать сожаления дурного интеллигентского характера при обнаружении несоответствий между поведением человека и прочитанными книгами. Но после того как я в очередной раз услышал, как мой проект называют «поэтичным», я принял решение оставить амплуа художника, которым по большому счету никогда и не был. Это не высокомерие, просто нередко по эпитету «поэтичный» проходят демаркационная линия и нежелание ее пересекать. Иногда это роспись в интеллектуальной лености, и стоит отдать должное тем, кто в этом честно признается. «Поэтичный» — это бутоньерка, чья свежесть держится всего пару часов. После этого приходится выбирать: обновить ее, создать образ вокруг завянувшего цветка или же сменить гардероб.

В попытке отыскать хоть что-то хорошее в А. — фэшн-фотографе, которая эпиграфами пытается набить цену, как бедной невесте, своим проектам, я спросил у С., ее подруги, когда А. успела выучить французский, раз уж она использовала к последней съемке эпиграф из Малларме. Она ответила, что А. не знает французского и, по честному признанию, до конца не понимает, что происходит в этом стихотворении (или не происходит), — ей просто показалось интуитивно верным использование этой отсылки для усиления съемки. Я чуть было не поправил: для костыля.

Это напомнило мне о том, как в Нью-Йорке, работая помощником повара, я пытался закрутить служебный роман с сестрой моего коллеги — филиппинкой, в чьем присутствии секунды отбивались приглушенным звуком упавшего в песок кокоса. На вопрос, что я изучаю в университете, я сказал: филология. Потребовалось объяснение. «Читаю книги и разбираю их». Невежество филиппинки извинялось экзотикой и вопросами плоти; невежество же иных художниц и фотографов нельзя списать даже на это, поскольку их плоть грустна, и складывается впечатление, что ими действительно прочитаны все книги — только книги самые дурные; не книги, а комментарии к культуре.


***

Мне тяжело оставаться беспристрастным в отношении художников, которых я знаю лично. Задача усложняется тем, что из библиотеки М., чья персональная выставка будет действовать до конца ноября в центре города, я хотел шутки ради выкрасть редкий сборник польского поэта Рафала Воячека. Когда дела идут совсем плохо, сил мне придает мысль, что если я переживу некоторых знакомых, то унаследую их великолепные библиотеки. Это говорит о многом. Говорить же о работах М. слишком много не стоит — их нужно покупать. Как аутсайдеру-автодидакту, мне приятен рост цен на его работы, и не в последнюю очередь стоит отметить его мужественное обращение к фигуративности во времена преобладания абстракции.

По типажу М. относится к шарлатанчикам дюшановского толка, наподобие тех молодых и неизменно независимых режиссеров, которые снимают размытый пейзаж из окна электрички, дают этому название на французском, подпирают правильным описанием и после показа заворачиваются в кокон праздности, из которого они через годик-другой вылупляются с новым проектом. Ничего предосудительного в этом нет. Унылой выглядела бы попытка насытить такие этюды социально-политическими коннотациями.

Работам М. нельзя отказать в приятности, как бы банально это ни звучало. Достойный вкус в них сочетается с честной оценкой своего уровня мастерства. Эта честность одновременно скрывает слабые места (отделка деталей, ограниченность сюжетов, она же ограниченность референсов, страх пастозности) и мотивирует устранить их в будущем. Впрочем, если поменять знаменатели местами, обнаружится, что слабые места того или иного художника являются основой его стиля.

М. как никто другой умеет чувствовать дух времени, что отражается даже в названии его выставки, в котором есть слово «неустойчивое». В его умении быть модным (что не тождественно умению быть современным) можно заподозрить пренебрежительность и расчетливость. Это не конъюнктура в грубом смысле слова, а почти агональная маскарадность, честная игра по чужим правилам. Если интерес публики сосредоточен на архивах, он обратится к VHS-эстетике, если на керамике — он успеет предоставить еще горячие — только из печи! — скульптуры на ярмарку, если нужна мультимедийность, то вот вам инсталляция. И все это делается без спешки, надрыва и болтовни о «работе над искусством».

Мне хочется верить, что к своему творчеству и его деловой стороне М. относится с той же иронией, с какой безбилетник выпрыгивает из электрички во время стоянки, чтобы оббежать ее снаружи и сесть в противоположном от кондукторов конце.


***

Говоря об ограниченности сюжетов, нельзя не вспомнить недавнюю выставку Владимира Шинкарёва в Новой Голландии в пространстве «Павильон».

Живопись Шинкарёва скандинавски спокойна и безатмосферна: объекты на его картинах словно пребывают в неведении относительно того, что погодные явления способны менять их форму. Утлые лодки с полотна «Лодки зимой» кажутся застывшими в безветренном безверии в весну; скромный колорит и выбор материалов податливы лирической пассивности самого Шинкарёва. Зимне-беззвучная доминанта, разлитая в воздухе картин, близка поэтике Геннадия Айги, на которого ссылается Григорий Кацнельсон, чье переосмысление романов Набокова можно было увидеть не в Новой Голландии, но в фамильном особняке Набоковых на Большой Морской, где его творчество выглядело сирым. (Там же параллельно проходила выставка объединения PARAZIT, но о ней лучше тактично умолчать, заслонившись безыскусным каламбуром: она была откровенно site-паразитична.)

В своих работах Кацнельсон вводит Айги (и многих других неофициальных авторов) контрабандой с оберточной лентой — для чужого кивка. Это вызывает смущение, поскольку выдает в Кацнельсоне человека, пытающегося скромностью сжать пружину своего дара в надежде, что она выстрелит — когда? — ведь слишком очевиден риск, что это может не случиться. Каждая отсылка в работах Кацнельсона — это скорбный перебор цепи привязанной к берегу лодки, тогда как на самом деле он давно une barque sur l’océan. Его осмысление пейзажа заслуживает пристального вчитывания. Его эрудиция на грани переизбытка (местами напоминающая каламбурные штудии последышей Саши Соколова) выдает подспудное томление по тому содержанию, которое ее организует. Ему не хочется желать того же, что Ходасевич пожелал Георгию Иванову — хорошей встряски или, чего доброго, катастрофы, — но его ар-брютовская брезгливость к академической чистоте подчас кажется подзатянувшейся фрондой.

У Шинкарёва же эта фронда полностью вынесена за скобки — и в этом кроется главный парадокс его живописи. Не стремясь никого эпатировать и тем более не претендуя на роль летописца, он мимоходом, почти вслепую попал в нерв эпохи. Его знаменитый «Один танцует» — фигура, застывшая в нелепом, замкнутом на самом себе па посреди пустой комнаты, — становится точной монограммой позднего советского безвременья. Пока другие художники пытались спорить с эпохой на языке манифестов или цитат, Шинкарёв просто зафиксировал состояние человека, который остался наедине с пустотой и танцует не ради зрителя, а чтобы не замерзнуть в этом безвоздушном пространстве. Моим оммажем на эту тему был бы образ одинокого человека, удивляющегося вскипевшему чайнику. Недоуменно он спрашивает себя, кто мог его поставить. И через мгновение с сожалением отвечает себе сам.


***

Набоковский особняк поразил меня — не в первый раз — живучестью и стойкостью своего убранства. Пережив революцию и советские перепланировки (в одно время особняк превратился в коммунальное жилье), резные дубовые панели и десюдепорты доказывали мою догадку о том, что выживает изысканно беспечное — то, что умеет в нужный момент прикинуться мусором, хламом. Выживает дух ремесла. К сожалению, растущая инклюзивность в творческой сфере вытесняет ремесленную основу искусства, подчеркивая ее необязательность; но не стоит забывать, что камень, который отвергли строители, неизбежно становится главою угла.

Деление на авангард и классику сегодня утратило актуальность — исчез конфликт, питавший их борьбу, которая, в сущности, была разновидностью двойничества. Сейчас это разграничение определяется экономикой и уровнем публичности. В связи с этим мой двоюродный дядя Виталий, совершенно бескорыстно смастеривший за месяц монументальные оклады для молельной комнаты в нашей деревенской больнице, куда больший «авангардист», чем столичный художник, чьи абстрактные полотна уходят с торгов за шестизначные суммы. Подобно тому, как сплетня защищает от забвения локальные нарративы, ремесленники без притязаний на «высокое» искусство своей работой воплощают, по Риглю, чистейшее проявление художественной воли (Kunstwollen). В резьбе по дереву, в ритме и симметрии окладов моего дяди Виталия прорывается надличный витализм творчества — кажется, именно завороженность им снимает с подобных мастеров необходимость монетизировать свое, не побоюсь этого слова, служение.

Возможно, орнамент является попыткой через материал выявить недостающее, очертить то слепое пятно, которое в случае дяди Виталия является настоящим: в детстве хулиганы поднесли к его глазу спичку и подплавили ему зрачок, и я всегда считал, что это происшествие главным образом повлияло на его столярную манеру. Его нетронутый глаз в союзе с рукой из чувства изощренной мести компенсирует утрату.


***

От особняка Набокова я последовал на юг в сторону Никольского собора. По пути, спустив ассоциации с поводка, я принялся изощряться в колористике и, следуя набоковскому курсу на цветовое обогащение литературы, описывал цвета фасадов домов и стен. У дома цвета сгоревшего дерева после дождя я встретил подругу: ей вдруг захотелось побыть моим гидом и показать мне, как она выразилась, совершенно сумасшедшее место. Им оказался двор гостиницы на углу Английского проспекта и Люблинского переулка, обставленный международным брик-а-браком с преобладанием мексиканских атрибутов Дня мертвых. На вопрос, что здесь такое, ответила уже не подруга, но расположившийся в кресле-качалке мужчина с кошачьим лицом Ильи Лагутенко. Мягко покачиваясь, он сказал, что здесь — всё, и поскольку этот ответ заставил меня отнести его к постояльцам отеля, я спросил, надолго ли он в Петербурге. Нисколько не обидевшись на мой просчет, он ответил, что он местный, а тут отдыхает после рабочей смены, потому что, вновь повторил он свой ответ, в этом месте есть всё: отель, кафе, коворкинг. Из дальнейшего разговора оказалось, что мужчина был реставратором фасадов. От каждой фразы на его худом лице появлялись морщины, и так как на периферии зрения маячили черепа да маски, странный эффект то и дело переносил морщины реставратора на их застывшие выражения. В ремесленной манере — очень осязаемой и тактильной — мужчина, оставаясь маятником, поделился, что в рамках текущего проекта его группа работает над обновлением фасада одного из домов на Мойке: освежает его цвет. Убежденный, что это интересно и нам, он, все так же гипнотически качаясь в кресле, принялся описывать тонкости своей, как может показаться, простой работы, хотя дальнейший его рассказ это полностью опроверг. Важной особенностью в работе по обновлению фасада является учет его фактуры. Только после изучения всех прошлых слоев фасада, их исторического анализа можно сделать выбор в пользу того или иного оттенка, который, как правило, всегда должен быть чуть насыщеннее, что, в свою очередь, объясняется взглядом в будущее. В будущем, сказал реставратор, цвет непременно поблекнет, это естественно и неизбежно. Поэтому, продолжил он, их профессиональной задачей является подбор наиболее долговечного цвета. Я захотел спросить этого качающегося в кресле, почти игрушечного мужчину, сколько в среднем лет держится цвет до необходимости его обновления и возможно ли, что до следующего ремонта сам он не доживет — что стало бы, разумеется, высшим комплиментом его команде. Перед тем как он ответил, я успел сформулировать девиз сопротивления ностальгии, позаимствовав образ фасада. Я проговорил это про себя, но не своим голосом, а голосом реставратора с кошачьим лицом. Мы должны, говорил во мне реставратор, жить насыщеннее, накладывать на биографию мазки погуще и всегда помнить, что наши цвета из года в год тускнеют.

Доживем ли мы до реставрации — это не так уж важно.

Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About