Прочёл несколько постов из блогов данных авторов об нынешнем положении спекулятивного реализма, и прежде проскакивает возможность подчёркивая их специализации (на диалектическом материализме и теологии) выстроить шутку о положении спекулятивных штудий в современной философии; один говорит о том, что Мейясу неплохой, но не принимает его из уважения к Канту, а второй пишет об единственном достоверном методе — ООО, разлитой на почве пост-секулярного мира, позволяя отыскать что-то внешнее; однако при допущении таких особенностей, — которые мне важно отметить — прорисовывается проблемность их точек зрения, не корректно отмечающих перспективы должной интерпретации указанного течения.

Собственно, небольшая заметка, по поводу.

-

i. Рассуждение о том, что ООО — бренд, сохраняющий спекулятивный реализм, само по себе удерживается за вставку "спекулятивного реализма"; как понятно используемый жанр, прикрепляемый к молодому ростку мысли не является устойчивым тому случаю озадачивания необходимостью точного обозначения, колеблющегося между собственными регистрами означивания, ритмизирующихся при подборе конкретных различий в видении ключевых авторов, отмечающих специфические блоки, а возможность сдвига шлифуется посредством точек высказывания, продолжающих предложения об критических состояниях того-иного. Использование бренда в философской среде обобщает, немного забрасывая корками стирания (и так) нарисованных назначений, запросто бросая любое различие и необходимость вопрошания-утверждения, делающегося из отыска самого различения; собственно, используя абсолютизацию мысли как необходимый пункт производства мышления, являющейся деталью механизма познания, соответственно, производству себя и мира-вообще (сцеплены за коннект нас-с миром); этому ли не противостоит, по крайне мере, первая волна спекулятивных реалистов? При выказывании долга Декарту, Мейясу ставит мышлению принцип познания, не забывающего момент греховности мышления, вернее, несовершенства мысли, неизбежно привязанного к телу, выправленным природой; эпистемология закрыта в себе, но порыв, перешагнувший бы несовершенство является состоянием абсолюта (в смысле) явленного (из-во вне); аккуратный разлом, при резкости и даже капелькой болезни, не останавливает вашу природу мыслить.

В случае, когда Кант — излюбленный бес, означивающий категоризацию, тем не менее, не полностью отбрасывается Мейясу, поскольку, при случае кантианского отождествления представления с отдельным, схематично отдельное — это и представленное; претензия к Канту может состоять в излишней эмоциональности, этичности, оптимизму по человеческой проявленности, всё же раскрытие трансцендентального позволяет иначе смотреть на само мышление, что и не обязано критиковаться; т.е, мы учтивы перед Кантом, но не являемся кантианцами, поскольку мы не проявляем акцент на способности субъекта в критизации подступаться ко Внешнему, обновляя символьный набор; мы и так занимаемся чем-то внутри Внешнего, и корреляция, вероятно, состоит не в том, что мы сплавляем интерпретацию с объектом, но сплавляем интерпретацию с интерпретацией; реализм, как термин, слишком пустой в данной топике, а материализм сохраняет…протяжённость вещей, ведь не отказываемся от открытости; мы можем замыкаться на вопросе как мыслить дабы, всё-таки не удаляя само Внешнее, дающее повод возвращаться к размышлению.

К пункту данной позиции есть свои скептики; можно упомянуть Брассье, видящего проблему в концепте мышления; движение направления прикосновения ко Внешнему не выстроено на основании мышления — оно лишь выброс внутреннего человека-механизма, и написание текста, например, не зависит от моего помышления о событии и преобразовании идейности данного, а следственно наличию набора не конечно прояснённых условий существования-питания; не утверждая об полной недоступности данного восприятию (потому Брассье дисскутирует с Метцингером, для которого само восприятие является частью иллюзорности сознания).

Грант концентрируется на онтологии, но одновременно и эстетике, том содержании, что для него не существует, на мой взгляд, конечного утверждения, означившего бы окружающее пространство; такой тип закрепляющих утверждений-заявлений не однороден сообщениям о процессуальности жизни, так как статус последнего не ставит концептуальные-стандартные рамки воображению, нужности сопоставляться со этической нормой невозбранности "желания, течения, и. т.д", от (а)онтологической нереализации субъекта, его нерасторопности и творческой неряшливости, не структурирующих разум на продуктивный лад, лишаясь особых состояний осознания нескольких дуновений ветра; неужели мышление не часть природных порывов, протекающий рядом с нами по сокам ясеня, конца проращивания которого не видно блестящему взору? Искусство здесь прочерчивает масштаб потенциала взаимодействий объектов-явлений, сохраняя местность человека, его подступность, утыкающейся за разновысотность небольших предметов, подставляемых пейзажам выраженности, стоящих по увлечённому маршруту. Потому говорить о "неошопенгауэрианстве" Гранта не очень точный жест, ибо сохранение некоего "тёмного" — не приравнено ко абсолютному пессимизму, доходящего до Цапффе и его учеников или Э.Гартману и разноформатной сетке германоязычного пессимизма.

Такер и Вудард заимствуют и преобразуют эстетизацию излишков мира; второй читает первого, читающего Брассье; дело вряд ли в разочаровании по Ланду; да, конечно, мы можем расстраиваться из-за политических взглядов Ланда, всё же перечисленные авторы (Брассье уж точно) весьма самодостаточны (здесь ещё не упомянулись Вулфендейл и Нагерестани); Ланд естественно задал тон, своим прямым взаимодействием со Брассье или Фишером, тем не менее, это не делает его в буквальном смысле тёмным отцом всего произошедшего, из-за творчества Латура и Деланда. Причислять Латура и Деланда к спекулятивному реализму тоже, во многом, избыточный, довольно хлёсткий ход; почему такой случай не позволяет оппонентам присоединить Ланда к спекулятивному реализму? Ведь все трое — это пост-делезианство, давшее перспективу онтологического прочтения Делёза, ткущих черновой вариант стиля, цепляющегося на онтологии, а не этике или политике; таковые сферы сами становятся частью онтологического прочтения или смещаются в особую роль проявления субъекта внутри общего ландшафта; тем не менее, нет серьёзного обоснования ко причислению упоминаемых пост-делезианцев к течению спекулятивного реализма, иначе неясны отсутствующие присоединения той же Люблянской школы, даже если брать остальные школы-течения — каковы критерии такого яркого подчёркивания на разложенной неконсинстентной карте?

ii. Харман переопределяет сферу объектного с инструментального в онтологическое; конечно, применяя инструмент_анализ Хайдеггера, только смещая оптику воспроизводства внешнего средством других атрибутов, на атрибуцию, непосредственно формирующей концептуальный ресурс перепросмотра происходящих явлений; теперь инструмент, оставаясь таковым в рамках неизвестного, перемещается во видении со подводящего ко, на то подводимое, имеющее непосредственное значение исходя из границ Внешнего. Эстетика объекта есмь более валидный этап приближения ко анализу конкретного, чем прикрепление предмета к состоянию, заданному фоном; ибо свойство эстетического в его уникальности, по крайне мере признание отдельности проводит в перспективе выраженную границу между свойством, качеством и фоном; "ядром объекта" отображается положение прямой-невыразимой связи между фоном и им, где качества ретушируют представляемый объект, вычленяя полностью невыразимую рационально область, скрепляющую и уславливающей разделённость ядра со сферой-поверхностью; объясняя при данном подходе трудность, связанную с отношением между Внешним и Объектом, которая первоначально подкладывала в прогрузку анализа недописанный контакт сочленения объекта, и того самого внешнего ко нему (и объекту, внутреннему для внешнего); это походит на топологическую игру, декорирующей привычную редактуру, прописывание рассуждения, идущего из здешнего, об наличии другого пространства, составляющего схему (общий чертёж для формирования) натяжения вообразимого и выразимого, не являясь ими, и в целом, совершая во многом хайдеггеровское сплавление, со оставленным внутри пробелом различия между одним и вторым; одно является одновременно собой, одновременно другим. Сам объект, тем более, при заземлении постулата абсолютного лишается конечной статичности, тем самым, балансируя между мыслимыми сторонами идей, не водружаясь, не закрепляясь, изнутри; перестыковывая формулирование, говорение, передачу ощущаемого. Неудивителен выбор реализма Харманом, ведь статичность рассмотренных феноменов не изображается как движимая масса, налепляемая плёнкой чувственного, идеализированного-объективного; желание приблизиться к истинному осуществляет производство истинного, возможно и не так насыщенно, масштабно, проработанной выглядит схема-идей Хармана, тем не менее, он цепляет важный аспект проложенной линии между чувственным, как бы помещаемой внутри сознательного механизма-антропоцентрического, и того бессознательного, больше самого бессознательного-антропоцена — реального. Здесь нет в полном смысле изъятия некоторого хаотического положения реального, однако нет утверждения-учреждения материальности, опутывавшей бы человека, в том числе, на невозможность собственного познания, которое Мейясу и другие могли бы слишком заземлить, и по сути, это попытка так же выдержать баланс, направленный на более достоверное приближение объекта, не зависящего от наших чувственных установок (сама выкройка методологии так же способна исходить от чувственного), тогда дабы не закореняться в них, определённый метод анализа сам должен быть настроен на анализ конкретного объекта, не являющимся нашими чувственными установками, и не уместимого в них.

iii. Как замечается, присутствует при восприятии конкретного — так или иначе, подвижность; разноформатное видение неизвестного, нисколько не изымая определённого стиля, который можно отыскать во всех вышеуказанных авторах, фокусирующихся на пространстве вне классической оппозиционности понятий-взглядов и остального стандарта речи; действительно, это выглядит со стороны, во многом, наивно, однако это не означает, что в этом отсутствует разнообразность подходов, синонимичных вообразностью абсолютного, однако не того, выстроенного на языке предыдущего, а нечто другого.

Отсутствующие фамилии спекулятивных реалистов (напр. Маскиандаро), дополнивших бы картину для созерцания в том разговоре, при более ответственном подходе описания не могут сменить основные перемещения внимания на ряд закрытых означающих, предлагающих не вербальное соединение во понимание речи другого (можно было пошутить о фройд*-марксизме); или попросить потише говорить очарованных нынешней маркетинговой стратегией написания, ведения дискуссии, не подбирающей долю концентрации развёрнутому перенесению обсуждения со ранга вольного производства означающих на привнесение и пересмотр собственного невротического подбирания аргументации, объяснения, нужности труда для достижения абсолютной утопии; в целом мне уже понятно, почему Батай работал в библиотеке.