Я: Григорий Николаевич, давайте начнём с простого. Кто Вы и где жили до ареста?

Чазов: Да кто… мужик я. Крестьянин. Как народился в девятьсот третьем, так и проживал в нашем Крапивинском районе. Робил в колхозе «Труженик». Ново-Борчатский сельсовет это. Западно-Сибирский край, для тех, кто не осведомлен. 

Я: Когда Вас впервые арестовали?

Чазов: Зимой. В декабре тридцать седьмого. Ночью пришли в избу. И сразу увезли. Пятого декабря случилося. Днем давече было праздничное собрание в колхозе. Да, точно, пятого. День новой конституции отмечали концертом. Великое достижение во славу трудящихся, как говорит председатель, справляли.

Я: В чём именно Вас обвинили? И как это произошло?

Чазов: Сказали — вредитель. Видать, я супротив советской власти, скот травил, поджоги делал. Всё это — наговор. Сроду такого не было. Богом клянусь! [молчит] Не Богом. Виноват! Клянусь, как коммунист. Как труженик села!

Я: Да Вы не переживайте! Я Вас ни в чем не обвиняю…

Чазов: [смотрит на меня с недоверием]

Я: Как Вам предъявили обвинение? Был суд какой-то?

Чазов: Какой там суд то… Господи прости. Посидели, бумажки почитали — и всё. Три следователя были в присутствии. Тот, что справа сидел, как величать то его запамятовал… Так он сказал — 58 статья. Тем же вечером и отца моего, Николай Василича, арестовали. Дело наше было под нумером 33160. Зараз еще шестнадцать колхозников присовокупили. Велели признать, знать была банда.

Я: И что же Вы? Признали? Что же эта банда, будто бы, делала?

Чазов: Советский строй портила, вредительствовала, похищала колхозное имущество, поджигала амбары, травила скот и лошадей. Да только не бывало такого! Говорю вам, не бывало! Падеж голов то был. Это да! Было дело. Уход за скотиной в колхозах дрянной. Ой дрянной. Да токмо я то не при чём вовсе.

Я: Вас заставляли признаться? Били?

Чазов: Да нет уж. Спросили было ли такое. Я отказал. Говорю — Ни в какую банду не ходил. Я им это. Вот что спросил у них то — Скажите — говорю — Люди добрые, по какому числу все приключилось то? Я может — говорю им — упомню, где я бывал в те дни. Опросить же можно людей то. Кто видали меня в те даты календарные.

Я: А они что?

Чазов: Уставшие сильно были. Сказали ступать в камеру. До меня уже, мол, другие все ответы им выдали. Ихние показания уже все записаны, говорят. Ну меня конвойный то и увел. 

Я: Что произошло после ареста? Что было потом?

Чазов: Двадцать пятого февраля, это я про тридцать восьмой год уж, перевели меня в Кемеровскую тюрьму. А после на отделение милиции в Ягуново, недалече от Кемерова. И значит, двадцать второго марта это было, под ночь уже, зачитали по списку заключенных. Сказали, на этап пойдем. Выводили по одному. Я смекнул еще, в такую стужу на этап, как бы не околеть в пересылке. А вышел во двор. Эх! Такой теплый ветер меня весенний как откатил. Весна. Дышится просторно как. Пришла весна-матушка думаю. [Молчит. Плачет]

Я: Можете дальше говорить? Можем сделать перерыв, если хотите.

Чазов: Давай скажу уж. Иду прямо. Конвойный у меня был сам начальник тюрьмы. Рядом, по правую руку за мной. Сказал за угол свернуть. Там еще два стояли из ВОХРа. Злобные такие, зверем глядят. Перегаром несет за версту. [Снова молчит]

Я: [тоже молчу]

Чазов: Повернул, и уж на краю стою. А в яме, кто молча уже, кто еще стонет — лежат наши все из тюрьмы. Не ведаю каким числом. Тут один сбоку мне шапку мою на лицо то как натянул. Второй по башке сзади трахнул. Ну я в эту яму и грохнулся. Потом давай стрелять. Я лежу — дышать боязно. Башка то болит, а больше нигде. Там еще застонал один в углу, тут его и кончили. А я тихонечко лежу.

Я: Страшно Вам было?

Чазов: [смотрит на меня как на дол***ба]

Я: [смутился]

Чазов: [после паузы] Ничего. Всяк бывает. Жить захочешь, приноровишься схитрить. Как зверь в тайге хитрит, знаешь? Петляет, заманивает и собак, и охотника в самую топь.

Я: [молчу]

Чазов: [молчит]

Я: Что было дальше?

Чазов: [тяжело вздыхает] Лежал затаившись. Ни ворохнуться, ни выдохнуть. Бог знает доколе лежал так. Да токмо после меня оба соседа-сидельца сверху то еще и упали. Да стихло все. Ну думаю, сберег Бог меня зачем-то на этом свете, надо выбираться. Лежал я в яме со всеми этими дружками молчаливыми, значит, слухал чтоб ни шороху подле. Собрался. Вылез. Отполз ссутуленный к забору. Засим тихонько вдоль забора, да в тот дальний уголок, с глаз долой. Там подмыло земельку то, тепло же. Притом и я подрыл. И айда в деревню к себе.

Я: Как же Вы добирались?

Чазов: Так, как?! Пешком видит Бог. Голова гудит. Зябко ночью то. Шел. Куда деваться. От Ягуново до нас сорок две версты точнёхонько. Уж не знаю, сколько это будет в ваших километрах так-то.

Я: А что потом?

Чазов: Заявился уже по полудню. В свою избу не пошел. Авось в колхоз уже передали, да определили там кого может. Пошел к брату.

Я: Вы скрывались после этого?

Чазов: Нет. А зачем? Я ж не виноват. Думаю — ошибка вышла. Надо сказать. Поди у нас тут что попутали. [молчит] Ну… Так-то из избы не высовывался. Ну уж нет. А ежели сызнова заберут. Покумекали. Решили ехать в Москву. Вместе с братом.

Я: Почему Вы решили ехать именно в Москву? Не в Новосибирск?

Чазов: Определили, что уж в Москве то разберутся. Там власть. Вот и поехали.

Я: Куда именно Вы обратились?

Чазов: К самому Калинину, Михайлу Иванычу. В приёмную Верховного совета. Всё как было рассказал. Нас еще сперва не хотели пускать. — Опустите, говорят, в ящик ваше обращение. Вам, мол, ответ придет! — Ну-ну! Нашли дураков.

Я: Так Вы с самим Калининым встречались?

Чазов: Ну нет! Такого уж не бывало. С помощницей беседу вели. Потом еще с другим товарищем заместителем. Потом сказали — аж в Главную военную прокуратуру следуйте. Там начальство сидит, надзорные, над всеми военными и всей милицией по всему аж Советскому союзу. Товарищ Качанов нас там ожидал. Мы и пошли.

Я: Вы пошли? Что Вам там сказали?

Чазов: Сперва выслушал нас товарищ оный. Все записал! Какой колхоз, про наше тюремное начальство в Ягуново опросил, про то, кого в банду нашу определили и про наши преступления. Которые и не наши вовсе. Чин по чину все записал.

Я: Какое решение было?

Чазов: Это не разом было. На последующий день ужо. [молчит]

Я: И что? Что дальше?

Чазов: Определили нас под арест назавтра.

Я: [перевожу дыхание]. Какое решение потом было?

Чазов: Брату пять лет. Говаривали, на Колыму определят. За укрывательство. Что потом случилося, не знаю.

Я: А Вам?

Чазов: А мне расстрел. Я теперь на Коммунарке. Нумер рва я представленья не имею. Да кто ж нам и скажет то. Но то, что там точно лежу, ей Богу, можете свериться. 

Я: [плачу]