Милосердие и справедливость

Высокие достопочтенные господа! 

Я, Иаков, сын Иосифа, стою среди вас и к вам обращаюсь. Мы собрались сегодня вынести приговор юной деве, преступившей закон. Не мне говорить вам о серьезности проступка ее, о весомости нашего мнения: сама жизнь, настоящая и будущая жизнь ее лежит на смертной грани в ожидании нашего заключения. И если бы только ее одной никчемная жизнь! 

Обвинение, предъявленное ей, тяжко безмерно: она поступилась законом брака, она обвиняется в нарушении невинности и чистоты. Спросите себя, говорю я вам, есть ли что более ценное для юной женщины, чем чистота и невинность? Без сомнения — это высшая из добродетелей, к которой родители приучают дочерь до возворения ее в дом добродетельного супруга. Я вижу, поднимается голос напомнить, что матерь скончалась до достижения дочерью срамных лет? Истинно было так! Ответьте мне, может ли оправданием несчастной служить то, что она потеряла родителей в юном возрасте и мать не научила ее? Нет, очевидно, не может. Дева пребывала с тех пор под надежным присмотром, хоть и не родственников, сдавших ее в дом казенный, но под твердой и верной защитой. Она была обучена в надлежащей мере основам, а это, я повторюсь, основы бытования женщины — блюсти смолоду честь. 

И вырастала она, как полевая голубка, и прыгала и скакала от радости, сновно козочка, ибо была чиста и невинна. А когда вошла она в возраст, когда горазда стала осквернить чистую землю женскими отправлениями, ее сговорили и отдали в дом достойного человека, и все, что оставалось ей — ожидать его возвращения с работ. Трудно ли было дождаться возвращения мужа? Ответьте, собрание! Ответьте! Если вы скажете, преступила она закон, нарушила предписанное, вы знаете, суровое наказание ожидает ее — таков есть закон. Наказание за ее преступление сурово. Как нет большей добродетели женщине, как блюсти чистоту, так и наказание за ее осквернение самое жесткое, так сказано в законе для жен. Да будет сделано так, когда юная дева сама шагнула навстречу погибели, сама поучаствовала в деянии, осуждаемом людьми и законом. 

Высокодостопочтенные господа уже задаются вопросом, зачем я излагаю подробности дела, с которым они не хуже меня знакомы, и к чему продолжаю я речь, когда всем ясны обстоятельства. Однако правом представленным мне я продолжаю и вы меня слушаете. Я пришел задать вам необычный вопрос. Мы знаем, что с ней случилось, но понимаем ли мы, почему случилось то, что случилось. Закон не может быть слеп к обстоятельствам, за которыми растет истина. Мы, служители истины, не можем пренебрегать главным — мы не собираемся казнить каждого, кто предстает перед нами, но отделяем дурное от доброго, и защищаем слабого перед преступлением сильного. 

Поистину женщина сосуд есть нечистый, никчемный, однако наполняется он грехом не по собственной немощи, но силою внешней, стечением злых обстоятельств, насилием и торжеством мужской власти. В этом основа тела, общества и государства. Женщина — немощна, слаба и пассивна. Женщина глупа и покорна. Можем ли мы обвинять никчемную юную деву, что она послушалась воли старшего, сильного, принудившего ее к послушанию? Можем ли мы наказать ее за поведение, к которому приучали с рождения, с детства? Дева послушалась чуждой воли, она согласилась на действо, о котором не имела понятия и представления. 

Мы расспрашивали ее, мы узнали, что скрывалась она в доме сестры своей, затем в доме мужа, когда увидела, что растет чрево ее, и не понимала, отчего растет чрево ее. Вся она — слабость и послушание. Кроткая духом и разумом, она следовала чуждой воле. Вы скажете, она виновата? Я говорю, она послушалась воли того, кто приказал ей. Можем ли мы наказывать простоту и чистоту, не разумеющую отступления от порядка? Немощная рассудком и телом, как велено женщине, ответствует ли она за желание сильного? Не она выбирала путь, на котором стоит сегодня.

Муж ее, допрошенный по возвращению с плотницких дел, ответствовал как человек чести и разума, что он чист сам и не нарушал чистоты юной девы, законом сговоренной ему в жены. Действительно, по возвращению домой он тосковал и стенал и томился, а когда увидел возросшее чрево ее, изумился и ударил ее по лицу, и пал ниц, и горько рыдал о потери невинности девы. Но отправился ли он в наш достойный суд? Нет, вы, как и я, мужи достопочтенные, знаете, что он, понимающий лучше, чем кто-либо в городе, характер молодой женщины, не призвал к наказанию ее.  Муж, знающий простоту этой девы, не привел ее на наш суд. Муж не стал призывать наказать ее, не захотел ей осуждения смертного. Он решил отпустить ее, выгнать, пусть отправляется из достопочтенного дома на улицу, чтобы жила она, как подобает падшим созданиям, каких немало обитает там по закону. 

Спрашивал ли муж девы, отчего она так поступила с ним? Разумеется, спрашивал. Он передал нам слова юной девы, из которых мы можем понять, что она не разумела совершенного ею и не тосковала о потери невинности и чистоты, и не могла объясниться, как возник плод в чреве ее. Она не сознает и сейчас, за что мы осуждаем ее. Она видит себя все той же невинной горлицой, той же белою козочкой. Да, она была открыта руке, которая приласкала ее, и она будет открыта руке с ножом жертвенным. Слабая духом, слабая разумом, слабая телом, она приняла и примет всякую волю сильного. Я ее видел сегодня. Нет слез на глазах ее, нет страха, нет печали, нет дрожи.  

Мужи достойные, достопочтенные, вы хотите удостовериться — разумеется, и я хочу убедиться, что слова мои не пустое плетение софизмов. Как вы можем узнать, что они, юная дева и ее несчастный супруг, говорили нам истину? Мы предоставили им обоим питье обличения, и достойному мужу, и деве с наполненным чревом. Говорю вам, они оба выпили и не явили преступления перед законом и нами.

Что же нам делать с ней? В нашей власти казнить жестоко ее или обоих. Наша обязанность — поступить по закону с каждой человеческой жизнью. Закон управляет нас использовать власть с мудростью и справедливостью. Я призываю вас различать виновного от невинного, разумного от неразумного, вольного от невольного. Мы обязаны провести это различие, чтобы сохранить покой в обществе и порядок, чтобы закон оставался законом, а не превратился в безумный нож. Я утверждаю, что справедливость сегодня заключается в том, чтобы передать деву с разросшимся чревом в руки супруга. У девы есть муж, он не желает ей гибели, и нам не следует карать существо, не разумеющее своего преступления. 

Мы тем самым не потворствуем прелюбодеянию, ибо оно не доказано, мы не подрываем порядок, мы не провоцируем хаос, ибо наш порядок прочен, силен и достоин. Мы не можем решить иначе, ибо то будет не справедливость, а жестокость, не закон, а меч беззакония, не точность, но дубинка против бессильных. Отправим же их вон, пусть достопочтенный муж заботится о юной деве, как о своей жене, как положено по закону, пусть скрывает позор в пустыне, пока не разродится чрево ее. Деве предстоит тяжелая жизнь, муж будет помнить всегда о проступке ее, муж будет знать, глядя на дитя, резвящееся во дворе, что он не родитель ему. Но дева и дитя будут жить, две невинные, говорю я вам, жизни на нашей земле. 

Признайте же ее невиновной, ибо она невиновна. Признайте же ее невиновной, потому что этого требует справедливость и иное решение будет несправедливостью, которая навсегда останется с нами. Примите решение, мужи достойные, достопочтенные, примите сейчас решение. 

Я сказал, и вам принимать решение. 

Отмена

• Мария, тринадцать лет, сирота, в закрытом сером платье.

• Прохожий, мужчина средних лет.

• Гавриил, ангел.

• Симон, добропорядочный мужчина, овцевод, сосед Марии.

• Фира, добропорядочная женщина, домохозяйка, жена Симона, соседка Марии.

• Овцы, голуби, куры.

Назарет, скромная комната, закрытая дверь, одно окно. Из обстановки — кровать, тумба, циновка, кувшин с водой. За окном яркий день, слышно курлыканье голубей. Мария подметает пол, тихо напевает. В окно просовывается морда овцы, тянется к циновке.

Мария (машет веником в сторону овцы): Кыш.

Голова овцы пропадает из вида. Мария продолжает подметать. Спустя некоторое время раздается стук в оконную раму, в окне появляется лицо Прохожего.

Прохожий: Девочка, дай солдатику воды испить, такая жара стоит, в горле страх как пересохло.

Мария (ожесточенно подметает, не поднимая головы).

Прохожий (наблюдает некоторое время, пожимает плечами): Глухая что-ли? (Скрывается).

Курлычат голуби. Мария заканчивает подметать, откладывает веник, садится на кровать и берется за шитье.

Мария (про себя): Тихо-тихо сижу, ни с кем не говорю, нельзя мне, сиротке, ни с кем разговаривать. Соседи увидят, донесут. Тихо-тихо сижу… 

Вдруг раздается ослепительная вспышка и громкое, пронзительное пение трубы. Голуби вразнобой вспархивают со двора, овца блеет, куры носятся туда и сюда, летят перья и пух. 

Мария (вскрикивает, хватается за палец): Ой! 

С потолка спускается Гавриил, его огромные белоснежные крылья задевают стены. Он мягко планирует на пол, лицо сверкает так, что выражения не разглядеть. Гавриил вращает голову на триста шестьдесят градусов, осматривается, выплевывает куриный пух изо рта. 

Овца (просовывает голову в окно): Бе-е-е.

Гавриил не глядя бьет ее молнией, зажаренная овца падает на землю.

Мария: Ой, мамочки…

Гавриил (останавливает взгляд на Марии, строго, громко, медленно, немного механическим голосом): Ты дева Мария?

Мария (протягивает палец): Ты такой громкий. Я из-за тебя палец уколола. До крови.

Гавриил (его сияние потихоньку гаснет, голос чуть стихает): Оставь эти фрейдистские штучки. 

Мария: Какие?

Гавриил (почти нормальным голосом): Неважно, рано тебе еще знать. Какая невоспитанная девочка! Отвечай, когда тебя спрашивают. Ты дева Мария?

Мария (засовывает палец в рот, похлопывает себя по животу, словно чтобы удостовериться): Дева. Мария.

Гавриил (кивает): Родители есть?

Мария: Умерли давно, сирота я.

Гавриил: Муж?

Мария: Жених. Только его сейчас нет в городе, он по работе уехал, вернется через полгодика, как раз свадьбу сыграем.

Гавриил: Все верно.

Расправляет крылья так, что они касаются стен, от этого прикосновения кирпичи плавятся. Сияние разгорается почти нестерпимо.

Гавриил (оглушительно, до боли в ушах): На колени, дева! Возрадуйся!

Мария падает на колени. 

Гавриил (со стуком складывает крылья): Тебе будет оказана великая честь. Ты зачнешь и родишь мальчика именем…

Мария (визжит).

Гавриил (смотрит на нее с изумлением): Что такое?

Мария (сквозь визг): Как это зачну? От кого? Не от мужа же? Я не хочу! Я не могу! 

Гавриил: Это за глупости?

Мария: Тебе глупости, а меня камнями закидают! У меня соседи! Тетя Фира. (Вскакивает, орет).

Гавриил: Замолчи! Ну да, не от мужа. Это же чудо, дура! Подумаешь, соседи. Скажешь соседям, пусть с тобой вместе возрадуются, чудо случилось, такое раз в тысячу лет бывает. Ну ладно, раньше чаще случалось, то там Геракл, то Персей, в другой системе отчетности таких случаев много происходило. Мальчики в основном. Мужчины непростой судьбы. Как вырастали, знаешь, кто хотел приобщиться по папиной части, им еще постараться нужно было, сгореть заживо или там… Но ты не волнуйся, с тобой ничего подобного не будет, в твоем случае все получится на ять, мед и лилии, шелк и сапфиры.

Мария (продолжает подвывать): Не хочу!.. У меня муж… будет муж… сейчас жених…

Гавриил: Глупая девчонка, хочешь-не хочешь, не твое тут дело хотеть. Все предназначено, давно уже, задолго до твоего рождения. 

Мария (плачет): Соседи… бедная я сиротка… тетя Фира… камнями закидает…

Гавриил: Не закидает. Наверное. А потом, знаешь, как тебя почитать будут!.. Ого-го! Выше всех королевен! Никого выше тебя не будет! Что ж такого, сейчас немножко пострадать.

Мария (размазывая сопли): Жених… уважаемый человек… свадьбу хотели сыграть…

Гавриил: Ну и сыграете, и что. Не убудет от тебя. Сама все расскажешь жениху, скажешь, было тебе откровение. Он у тебя добрый, простит. Да и когда вернется, через полгода, ты же еще не родишь. Объяснишь ему, порадуетесь вместе и вместе с ним рожать поедешь. Посомневается, может, немного, а потом простит.

Мария (воет): Закидают!.. 

Гавриил: Да что ты орешь! Максимум, пройдешь тест на девственность и прелюбодеяние. Все нормально будет, пройдешь, я ручаюсь.

Мария (воет).

Гавриил (про себя): Чего она вообще разговаривает, она же должна была без движения лежать и кивать только. (Приближается к Марии). Ну не ори ты, дурочка, тебе же хотят как лучше сделать. Горы золотые, шелка шелковые, алмазы сияющие, лики твои повсюду…

Мария (нечленораздельно воет).

Гавриил приближается к Марии, его сияние разгорается.

В этот момент снаружи раздается грохот, дверь распахивается и в комнату врывается Прохожий.

Прохожий: Ну погоди у меня, извращенец! (Набрасывается на Гавриила).

Гавриил (лениво отбивается, сквозь зубы): Как я этого не люблю! Посылали бы лучше Михаила, или Израила, они к дракам привычные. А мне фу такое. Все, отмена у нас. 

Оглушительное пение трубы. Прохожий и Мария зажмуриваются, закрывают уши руками.

Гавриил: Отмена, говорю. Не будет ничего. Израила надо было отправлять. (Тает, пропадает).

Прохожий: Куда он делся? (Оглядывается) А и ладно, пропал и пропал. Главное, девочку не обидел. А ты давай, потише вой уже. Не тронул же он тебя? Что это было вообще?

Мария (подвывает тише, вытирает слезы): Не знаю. Не тронул.

Прохожий: Ну вот и хорошо, вот и отлично.

Вбегают Симон и Фира. У него в руках дубина, у нее — увесистый булыжник. 

Фира: Что, что, что случилось?

Мария (сквозь всхлипывания): Тетя Фира, ко мне сюда разбойник ворвался, стену вот поломал, меня хотел, того, это вот, это самое. Говорил, сейчас зачну и рожу. Золотые горы мне обещал. Но не успел! Солдат его побил и прогнал отсюда. 

Симон: Овца! Моя овца! Какой разбойник убил и подпалил мою овцу во дворе?

Мария: Да этот разбойник, которого солдат прогнал, это он овцу сжег. Я так испугалась! Она только в окно заглянула, а он ее — жах!

Фира: Разбойник, говоришь? Тебя точно не тронул? А платье отчего все в крови?

Мария: Я испугалась, палец уколола, вот. (Показывает руку соседке).

Фира: Фу, неряха. Руку замотай себе и платье простирни. 

Прохожий: По поводу овцы, уважаемый. Как вы полагаете, стоит моя работа скромного вознаграждения? Спасение добродетели этой невинной сиротки стоит половины жареной овцы? 

Симон: Эх!.. Что теперь поделаешь! Скажу Иосифу, как вернется, что спасли невинность его невесты, небось заплатит мне за овцу. 

Прохожий: Так зови всех, отпразднуем это дело! Пируем всем добрым городом Назаретом.

Симон: Нечего всех звать. Дело мало и овца мала. Но нам с тобой отчего бы и не отпраздновать. Я вижу, ты достойный человек. Пойдем, служивый. Фира, и ты давай, накрой нам на стол, зелень там принеси, вино поставь. Праздник у нас.

Симон и Прохожий уходят.

Фира (ворчит): Ты, дева, сиди тут. Праздновать они собрались. Им только повод дай, нашли себе еще праздник. Каждый день находят, что отмечать, лишь бы пить да песни орать.  

Мария (с шитьем в руках, отчетливо): Я не позволила, чтобы меня это то там самое.  

Фира (оборачивается). Да кто тебя спрашивать станет, разрешения еще твоего. Эх, девочка! Сегодня не снасильничали, и ладно. Глядишь, и до возвращения Иосифа твоего дотянешь. Уж я за тобой послежу. (Подбрасывает булыжник в руке. Уходит, продолжая ворчать). Праздник им подавай!.. Мало им праздников.

На рассвете тысячу лет назад

Боги не умирают. Особенно в такой кроткий предрассветный час, в тишине, в покое, сказать ли, в кисельной неге, когда предчувствие света разливается в воздухе, когда время не рвется, но струится, словно тонкий песок, когда старые сказки заглядывают в наступающий день и тают, оставляя колючки и камешки в постелях влюбленных и на ресницах младенцев. 

Боги не умирают. Должен он радоваться этому обстоятельству? Теперь, здесь, в каменной призрачной келье, в мешке, словно неразумный котенок? По правде сказать, он уже сомневается в собственном разуме. Разумны ли боги? Всевидящ, всезнающ, но был он разумен? В той мере, в какой были разумны они, верующие в него, его малое племя пастухов, скотоводов. Как бы то ни было, его ярость давно растворилась в паутине забвения, уже и не вспомнить, как он сжигал их, топил их, вот кто был тогда неразумным котенком. Все поменялось. Ногти его почернели, пальцы переплелись, словно старые корни, имя осталось в песке запустения, из которого сложены стены темницы. Теперь они не узнают его, в паутине, во мху, в прозелени, просто старик со спутанными волосами, телом сутул и приземист, лицом, если расчистить пыль, смутно похожий на статую.  «Я… ккк. Я… ккк… Я… ккк», из горла выплескивается то ли кряканье, то ли хрип. Имя, которое пело, которым славили и казнили, имя тает, словно собака, умирающая на помойке, скоро ее тело сожгут и ничего не останется. 

Боги не умирают. Он вдруг смеется в предрассветном тумане, в одиночестве, внутри себя и вне мира, здесь никто его не услышит. Но он смеется, вспомнив, каким грозным он был. Кожа его блестела свежевыкованной бронзой, волосы сияли нитями золота, глаза горели небесной лазурью, или это снится ему? Он чувствует запах ячменя, запах теплой пшеницы… И запах крови, всегда этот запах сладкой горячей крови! Он громыхал громом, он сверкал пламенем, он сжигал города и дробил и развеивал кости сгоревших людей. Теперь он угас. У него нет больше ярости, чтобы расправиться с ними, с предавшими, с оставившими его. Вместе с пылью, дождем, тоской, незажженной свечой, вместе с затхлостью, плесенью на золоченном лице, этими мадленками запустения,  они расправились с ним. Сколько веков прошло? Или дней? Боги парят в океане времен, теперь обратившимся в малый пруд, в замерзшую тухлую воду, и он не может пройти сквозь каменный лед.  

Боги не умирают, но люди судят богов. Если бы прочие боги! Сильнейшим он ворвался бы в битву всесильных, он бросил бы армии ангелов против демонических орд, его сияние пылало бы на небесах… Но люди… Мелкие малые люди… Когда он допустил, чтобы они стали настолько сильны, разумны, уверены, что принялись судить бога единого, бога вечного, где, когда, в чем он допустил пагубный промах? Дело в разуме, да, дело в разуме и способности логически мыслить. Они научились учиться. Они провели границы, они установили законы права и выбора. Они установили: да это да, нет это нет. И уважение к людям, к каждому человеку. Это была роковая ошибка — к каждому. Еще скажут, еще сказали, что боги должны спрашивать мнения, их согласия, их мелкого мнения. Пастух спрашивает разве согласия у овцы, когда перерезает ей горло? Они требуют права говорить от своего имени в историях, которые им излагали боги. Теперь они не верят ему. Они спросили его, спросили с него, и что ему было ответить? 

Что боги не умирают? Что он только смутно, сквозь ледяную мглу, помнит, в чем его обвиняют? Золото и амиант и лен и шелк и багрянец и настоящий пурпур. Малая смертная дева, имя ее позабыто, глаза погасли давно — или сияют смехом с таким же ничтожным смертным? Это было вчера? Тысячу лет назад? В городе с домами из камня, залитыми неоновым светом, в тишине, грохоте барабанов, цимвал или джаза? В руках ее пурпур и багрянец, перед нею колодец и ткань. Картинки, мерцающие на границе воспоминаний. Ночной свежий ветер, дневная жара, тень храма, вода из кувшина, дрожание ветвей кипариса, их корни держались за землю, как в отчаянии руки. Это  он помнит, седые, кривые корни. Город пульсирует в будничном ритме, сердцебиение народа, который ждет божество, который боится тьмы. Девочка, малая девочка, с глазами, он не помнит, какие были ее глаза, он не смотрел ей в лицо. Он слышит крик. Ее крик отрицает бога. 

Боги не умирают. Он унизился до объяснений, он пытался словами, которые они слушали, он думал, они понимали, рассказать о судьбе, о предназначении, о звездах, о дарах, которые уже несут мудрецы, о даре, который приходят непрошенно, о том, что прикосновение бога всегда было проклятием для смертного. Но она закричала. Но мир изменился. Но город закричал вместе с ней. Они отвернулись от бога. Суды, ярость малых, ничтожных, требующих согласия и справедливости. Они звали к расплате.

Боги не умирают. Боги расплачиваются — судьбами своих адорантов, до последнего, до единого, и затем — собственной судьбой. Она могла промолчать, согласиться, смириться. Ее жизнь принадлежала ему, он был хозяином и повелителем. Без счета их соглашалось с волей богов. Без счета боги ткут, ткали узоры жизней, вплетают нить золота, начинают новую линию, ведут новый узор. Он не спросил у малой девы согласия, боги никогда не спрашивают согласия малых дев. Когда вокруг нее выросли границы с шипами? Она должна была родить ему сына, который бы воцарился на троне, и мир стал бы его. Его — умирающего в каменном мешке бога. Забытого… умирающего…  

Боги не умирают. Он был здесь, пока кто-то на земле еще помнил его, пока кто-то знал его имя, в трещинах мира видел его лицо. Кто-то приходил, ведомый любопытством, яростью, болью, ведомый академическим интересом, с втрое исписанным манускриптом, со скальпелем, с радионуклидным анализом, с молитвою и микроскопом. Пока они приходили поглазеть на него, в гудении флуоресцентных ламп, в кандалах, на виселице, за решеткой, пока они приходили, он жил. Он был, пока раздавались проклятия, пока летели плевки на асфальт, пока стучал телетайп, пока они ухмылялись, вздрагивали, ужасались. Он поднимался с карачек и водил руками по каменным стенам кельи, прислушиваясь к плачу, к бормотанию молитв, к аромату горящих трав, к стройным песням, к наглому смеху. Отзвук ударов крови бился в ушах и стихал. Навсегда забвение, сожаление, ледяной холод тоски, пронзающий иглами кости. Привкус крови на языке. Уроборос времени. Плетение слов, разноцветье нитей на гобелене, вылинявшие, выцветшие узоры. Молчание. Тишина. Тонкий луч, а если бы, а могло быть, скользкий прозрачный луч. Подлунный мир мог быть в его власти, смертные призывают его в грозу и в разрывах ракет, на перекрестках, под лавинами и завалами, в предсмертной тоске они кричат его имя. Мир целостен и покорен ему. Комната скромна, насыщена нитью багряной, оливковым маслом и деревом, пыль танцует в луче. Шелест крыльев, громыхающий шопот вестника, молчание, тишина. Покорная тишина, исполненная славословия, звенящая гармонией звезд. Могло так случиться, она должна была — принять и согласиться с ним без вопросов, без слов. Должно было так случиться, надежда и боль, уксус и слезы, кровь, крест и кровь, новая багряная нить вплетается в гобелен бытия. Он единственный, вечно на троне. И она рядом с ним, всегда светла и покорна. Снаружи доносится лай собак, грохот горшков, звон медных монет. Она должна была молча принять его. Она прожила, жила, живет свою жизнь сама. Время свернулось, как скисшее молоко, и вывернулось наизнанку. Ничего этого не случилось. Она позабыла его.

Но боги не умирают. Но сферы вращаются, крутит ли кто колеса. Планеты вращаются, над землей всходит малое солнце, одно из миллиардов миллиардов миллиардов солнц. Мир катится прочь, равнодушный и необъятный. Он был божеством народа из семьи темноголовых людей, говорящих на множестве языков. Он захотел стать единственным, он оставил семью, жену, братьев и дальних братьев, чтобы стать властелином одного из малых народов, чтобы народ стал повелителем на одной из земель, чтобы земля… У него могло получиться. У него почти получилось. Ничего этого не случилось, он вообразил себе, сочинил. Он рассказал эту сказку. Город пульсирует в ритме, который он почти помнит. Сердцебиение людей, которые когда-то нуждались в богах, которые страшились смерти, молнии, бури, ракет, темноты. Он остается в клетке, сложенной из асбеста, печали, металла, веры, отсутствия веры и ложных воспоминаний. Они взвесили бога и нашли его легким. Отныне имя ему тишина. История кончилась, чтобы дать рождение новой истории. Девочка просыпается от тревожного сна, не подозревая о несбывшемся божьем замысле. Она сидит на кровати, трогает багряную ткань, ей чудится эхо крыльев, она оглядывается — комната мала и пуста. Она одна здесь. Она слышит утреннее щебетание птиц, где-то плачет ребенок. Ребенок… Последний взмах, оглушительный грохот крыльев… Он чувствует, как решетки его тюрьмы распахиваются вовне, в космос, во тьму внешнюю, в пустоту. Звезды мигают, фонарщик гасит огни. Малое божество истончается, растворяется в предчувствии света. Вчера, сегодня, на рассвете тысячу лет назад бог не умер. Бог не появился на свет. 

Татьяна Бонч-Осмоловская — писатель, филолог, редактор журнала «Артикуляция», автор книг «Введение в литературу формальных ограничений», «Развилка», «Зеркала Кносса», «Листья эвкалипта», «Эллада и другие женщины», «Письма с острова».

Выпускающая редакторка — Аня Кузнецова