Янис Синайко — поэт, писатель, переводчик. Родился (1990) и живет во Львове. В своих работах исследует опыт жизни с хроническими ментальными расстройствами, семейную историю и украинско-еврейскую идентичность, историю Шоа, экопоэтическую и климатическую проблематику.

Автор поэтических книг «Ангел-конструктор» (Locia: Кыив, 2017), «Из глубины поражения вида» (kntxt: Харьков, 2019). Его стихи переводились на иврит, английский, беларуский, итальянский, немецкий, польский языки и публиковались в изданиях ‘Ukrainian Literature in Translation’, ‘Soloneba’, ‘Helikopter’, ‘L’immaginazione’, ‘Atelier’ и др. До 2020 был русофонным поэтом. Последние несколько лет пишет на украинском языке.

Ниже — перевод одного текста из его нового цикла, который посвящен личной еврейско-украинской семейной истории и украинской истории XX века.

В этом цикле выстраивается диалог с традициями и языком украинской левой мысли и литературы 30-х годов, поэзией Виктора Сержа, прозой Андрея Платонова, поэзией Ицхака Ламдана, семейными архивами и воспоминаниями близких.

Каждый текст в цикле состоит из двух частей. В первой части мы видим обжигающие «сцены прошлого», написанные поэтической прозой/стихотворениями в прозе. Во второй — документальный и автофикциональный комментарий, который работает как своего рода «ключ» к этим сценам.


ХАРЬКОВ 1941
пер. с украинского

Едва показалось из камня, сдобренного гноем и кровью, сиреневое тело рассвета — сразу орлами грязными вцепились кручины в обе его головы. Взметнулся и, в костлявых псов обратившись, гонит по центру города стаи крыс неспокойный мусорный ветер. Неспешно падают призрачные снега пожаров. И чувствуется — почти по-рождественски.

Свет продирается по дебрям стен. И бьет. Усыпаются улицы множестью утлых тел. Те, кто поникли сердцем — разбухли кишками. Подпрыгивают на месте один за другим, как старые жабы. А у сердцем полных — от бремени раскрошились ноги. Всё пытаются встать на «передние». И падают. И разрывают пустоту малыми плачами моржей.

На окраинах съели уже все последние петушиные гребни и кости. Два выстрела бьют против солнца: приказывают дню, чтоб застыл. А речки как текли, так и текут — бегут себе равнодушно. Переносят скитальцев разбухших. Так и будут эти скитальцы тупо-доверчиво смотреть на каждую тучу бледными, как вареные яйца, глазами. Пока не лопнут где-то вдали — по ту сторону мира.

И вот — в каждом краю вскакивают патрули. Загремели безголовые быки, втиснутые в зеленоватые бараньи шкуры. Свободными жилами хлынули запасы силы. Сбылось сытое счастье. Пусть бы даже у каждого из них и жгло бы в груди и выло бы по-человечески медное сердце — никого не настигнет земля!

К уцелевшему дому большому густо стекаются малые существа иных природ. Полуголые, помеченные разнообразной свалявшейся шерстью — как будто собаки, больные кожей. Заострились мордами, затупились мыслями. Кто-то — вдруг повезет сберечь на потом? — человечества горстки сжимает. А оно — пусть и слабенько — иногда позвякивает о себе — в бидонах, чайниках и прочих жестянках.

Над головами толпы колышутся умиротворенные люди. Такие давние, что уже капают с них темные соки, как из мешков с гнилой картошкой. Что на самом верху? Это царь заревел на балконе. Встает на все кости. К небу взывает пустыми руками.

…
…
…


Немецкие войска оккупировали Харьков 24.10.1941. Накануне советские военные и местное партийное руководство эвакуировались, оставив город без водо-, энерго- и теплоснабжения, а также — в условиях искусственно созданного дефицита продовольствия, что привело, в частности, к повсеместному голоду. Сотням тысяч харьковчан было запрещено покидать город до прихода нацистов, а любые попытки бегства карались моментальной казнью.

В Харькове нацисты использовали преимущественно «адаптивные оккупационные политики», поскольку город (из-за рисков, связанных с его непосредственной близостью к текущей линии фронта) не подлежал интеграции в «Рейхкоммисариат Украина» (Reichskommissariat Ukraine). Поэтому компетенции главного «управленческого тела» распространялись на него крайне опосредованно. Иерархия приоритетов, присущая большинству оккупированных украинских населенных пунктов, была тут перестроена (например, к систематической ликвидации еврейского и ромского населения Харькова нацисты стали прибегать только в январе 1942).

На протяжении первых недель оккупанты применяли к харковчанам повсеместный террор, в частности — использовали для этого массовые показательные казни. Уже в начале ноября немало балконов в центре города было увешано телами, болтавшимися в петлях (на каждом таком балконе висело как минимум по два тела, снимать их было строго запрещено).

На тот момент в Харькове оставалась часть моей родни (моей прабабушке с ее младшим сыном Юзеком посчастливилось выехать из города еще летом). Они жили в доходном доме Сруля Мошковича Тобак-Кобакова на ул. Мыколаевской, 18. Моего прадеда Исаака Абрамовича (Ицхака Абрама) Синайко оккупанты казнили в конце октября. 14.11.1941, уже убегая из города, его старший сын Яков видел, как совсем почерневшее тело до сих пор неуклюже болталось под их балконом…



*Оригинал текста на украинском можно прочитать здесь